Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 16)

а дыханье узилось, выдувая бесшумную рифму во всю длину строчки, ты в небе загустевал синим панцирем океана и снова перекидывался в верхнюю колбу песчаных часов. А первый человек – сам из себя он рос, как сводчатый собор из точки приложенья взгляда. В глазах его кусты вселенных, все в колибри, он легче, чем младенец до зачатья. Адам блаженной полноты[43], меж рук летают цеппелины и планеты, у ног трава шумит – в ней спят поэты и трубадуры, и драконы, и сады, и руки, как кроты, ломают света яблоки под глиной. Он был невидим. Мир его обнаруживал, как айсберг трещину, становясь двумя. Он был внутри всего, его клевал фазан и шмель обезоруживал, им тешился Парис, Елену ставя в позу Пасифаи. Он был Христос. И он был я. Как стекло второпях срывается с лампы, хрустит осколками под ногой, когда зажигаешь фитиль и ставишь новый – и видишь в каждом осколке, равно — удалена, сияет лампа, что ты разбил, цела, пристегнута и внедрена любым фрагментом стекла, — так лес Ахиллов пристегнут к Адаму небес, к Ахиллу небес – разотри Ахилла дотла, выбрось глаза и жабры и вырви вес, раскидай, как Ганди, пеплом выше орла — человек распадается только на человека. Лишь умножаясь, горит небесный Адам! И йота пепла и капля Ганга заключают махатму[44], восставшего теменем к Богу. Я вижу на пляже Ахилла-подранка ногой на песке и виском к небесам. Звезды в черепе, как лед в фужере, я протянут оттуда — лыжник – от осечки в висок до костра и до дома лыжней-позвонком, разбросавшим попарно груды воздушных рук себя вокруг. Я совпал. Я омут, в котором светится небо и ломается бабочка. Внизу берега и прибой. Бирюза и лазурь. Я танцую на пляже, головой прислоненный к Богу, невесом в магнитных рогатках надо лбами косуль. Я вынут из обихода. Я белое зеркало вознесшегося кашалота. Мухой на кончике сверхзвукового хлыста я разрываюсь в прозрачность и тишину. Я иду оглушительным щелчком от лица до пяты, упершейся в раненую волну. Я пью себя из пяты Галатеи. Дурак-Ахилл, ведом фантомом Рая — перемещающейся башней, чья длина зеркальна и песчанна, и, вбирая быка, орла, льва, человека, замирая во мне, ведет меня постигнуть Имена.

Перводвигатель. Эмпирей

Херувим прошел, как смерть стекла, смерч с лицом орла и человека, быка и льва. Он плакал и пылал и, повалившись, побежал аркадой — скелетом утки в тяге и переменчивой дорожкой домино. Тогда во мне зажегся Первый Свет. Был бел ягненок райского холма — моток движений дирижерской палочки, в глазах глухого раскаленной до бела, и он грозил, как золотом корма. Он в Точке был, откуда вышел Свет. Он превышал ее, но был внутри,