Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 15)

передаем друг другу жар потери. Здесь, на Сатурне, вырыт холм воздушный, он отражается внизу, как черепаха. Кто прикоснется пальцем, тот узнает, какая неба часть сегодня плачет здесь, рождая из груди весь небосвод от страха. Я, Ахиллес, я вижу световую нить, что тянут мириады ангелов из глаз, чтоб Крест и женское лицо соединить, сквозь лопасть Татлина оно глядит на Крест, на всех из нас, и небу плыть в ее глазах, и небу плыть.

Небо звезд

Они горели неподвижно, словно все, кого любил хоть раз, стояли здесь, как порт в иллюминаторах. В голубизне они стояли, заключив тебя в глаза, как прежде ты их заключал, ты, мальчик из стекла. И собранный внутри тебя корабль с живыми плавниками и парусом морозным, колким, развернутый по сфере изнутри, разреженностью вынутый, как створка, – загустел и плыл вовне средь звезд, как рой из игл. Он внешний был теперь скелет Тристану, и как колодцем из лучей тот им оброс вокруг, Изольдой в этом коконе рождаясь, Изольдой-розой, что росла из игл, их проходя, как свет чулок, без крови. И в этих схватках из родильных игл он плавал в звездах, блаженный он, Тристан, блаженный. Ты выпил зелье то, что начинает мир и завершает. Он был, как воздух богов, передающих все дыханье в поцелуе. И мы вступили в Рай, войдя за ним, что разнесен был на звезду за городом светлее жгущегося из плюща плеча — и Грецию ветвистую над воротом крылатого, как пение, плаща. — И Грецию, которой был Ахилл, что море все ощупал в синеве, оставив в нем ладони растопыренные, большие, малые, которыми искал к ней входа сквозь стекло, свой полуостров грея. Он разнесен был на осенний глаз Фетиды и рот аквамариновый, на Диониса, фарфор и ласточку – по разным стенкам зала, но разнесенности ему недоставало, и он сгустился в конус кипариса. Здесь первое рождается озарение, как шар золотой в ознобе; плывет лодка с землей по воздуху, из нее лепится то, чего не было: губы, скула, финифть век, ветер набережной. То, что потом ты встретишь, ты вылепливаешь это здесь, став богом однажды внутри бога, и не понять, чье сердце бьется в вас, кто больше благоговеет, свят, кто из кого лепит, кто из какой жажды рождает колодец, стакан воды в кафе над рекой. В кого погружаешь руки, и он превращается в голубя с россыпью капилляров, а ты, как хилер слепой[42], ходишь на четыре стороны, от зрения золотой, с подковами слов под языком, с виноградом свирели за веком? Ты знал это на Земле, когда сгущался из собственных с Богом усилий, как выдох – в часы. Когда мир говорил с тобой на языке цикад,