Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 12)

Я усадил бабочку в кресло с витыми ножками, она раскрыла себя – две палитры в разводах сразу, с двумя отверстиями для большого, как тазовая кость прозрачной Галатеи. Я ждал, что плоть ее созреет, словно яблоко. Оса пронзила два кольца – мигнула девой бабочка. Грохнула перекидная рельса стрелкой времени. В глазу моем ты полоскалась – фотографическая карточка, пачка умершей балерины – ночь тебя обдувала, как вентилятор. Вместе с тобой пятном дыханья я сходил со зрачка. Но в мой зрачок уже вплелось лицо воздушной нежной раковиной, виноградом и детским торжествующим участьем, лицо, лицо, я имя позабыл. И вновь я Гектора гоню вдоль стен, переливаясь сразу в двух дельфинов, глядящих из соленых двух могил, играя в мяч отрывистого бега, где створкой красной грецкого ореха полуоткрыт, растет, как парус, нежный мозг и затопляет землю Илиона воздушной плотью и стеклянным плачем, расплавленным, встающим на колени между звезд. И хор светил, как богомол зеленый, берет на руки слог, что все мы прячем. Какие имена ему открылись? С тех пор как умерли они – мучительное косноязычье одно способно вещи ощутить, подобно мавру зрения Гомеру, идущему перстом сквозь лабиринт медузы. Как апельсиновый разрез она летела — то колесом в лучах, то дольками дельфинов, то солнцем и монетой, то редела и в завиток закручивалась львиный, дрожащий, словно прорези альта. Сюда дошедших приманила высота звезды, чье имя Хэсед[31], состраданье. Здесь Бёме[32]вновь постиг свои сиянья и стал сияньем сам. Тереза[33], Сан-Хуан[34] и Юлия из Нордвича[35], Клайв Льюис[36] и мать Мария[37]– я их узнавал. Но шел, словно медведь через туман, мой взгляд – клубился он и буксовал, как выпадающий из тела пульс иль винт моторки, вздернутый волной. Я со святыней рядом – был чужой. Свой мрак с собой приносишь, как рюкзак, и мимо арки золотой идешь по Лондону в туманах и тузах в глазах плывущих черных черепах. Я бегу золотым пляжем, Ахилл, догоняющий черепаху, в которой, словно в кордовой модели, играющей на тросе, все, что любил, гудит, творится и блестит со страху — то сам ты, вынесенный из себя отросток, Несс[38]в эту розу закатал свою рубаху. Кальмар вытягивает щупальце с зеркальцем — с черепахой, в которой бьется твое пересаженное сердце. Я иду на охоту с карабином на буйвола и антилопу, я бегу с вытянутой рукой за шаровым облачком перца, я всасываюсь сквозняком в убегающую Каллиопу[39]. Ахилл, догоняющий бабочку, бежит по пляжу. Меня изменяет бег, а ей глаза удлиняет. Я, словно солнечный конь, зажимаю сердечную нишу. Она, как пятак, в золотой разрез залетает, и я разбиваю черепаху-копилку с солнцем внутри и вижу —