Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 11)

забывшие о правде, но обросшие, как перламутром, радужным кустом эмоций, и воздуха нарывы – тела мышцы, что, вытеснены внутренней Лаурой[30], свиваются в Мальштрем клубков и крови. О, как любил я голубой залив без крови! И парус по нему, как бабочка на мраморе под солнцем! Я видел бой из тысяч точек зренья: солдата – раны изнутри и раны изнутри – себя, и хор планет над мачтой теплой и щелистой. Себя – смотрящего на битву раны изнутри, зашитым в мясо бриллиантом махараджи. Я видел сам себя из кровяных телец, из стебля ландыша, что цвел на берегу. И стрекозы Кумран глаз выдувал над боем воспаленной гландой. Глаз краба видит глаз. И человек с галеры человека с галеры. Битва топчется на месте на точечных восьми ногах, смещаясь вправо, влево целиком. И зрение мое, как разветвленье рек, мелеющих от взятого горстьми. И трещина, бесшумно, словно ужас, бежит, надламывая воздух с парусами, лицами и веслами — землетрясенья пропастью по площади, надламывая воздуха стекло, и битвы плоть раскалывается, и, пронизанная осами, уходит вверх и вниз, а между – черный ветер. Я иду по саду с вросшими в небо белыми парусами. Остовы кораблей, превращенные в усадебные конюшни, пускают корни и выпрастывают ветви в ветер. Никого на липовой аллее, никого под солнечными часами — ныряльщик и его отраженье съели друг друга. Листья шуршат под ногой, загнутые удержать небо в ладони, как раковина шум моря. Павлиноглазка светится четырьмя глазами, дрожит, как печать во влажном глазу. Раскрытая пора воздуха поднимает к нему на лифте статую Афродиты. Воздух колок рисунком матросов, падающих, кричащих, танцующих, тонких, как ленточка, топких, как зренье. Листья летят, как души сухие чашек, матросы играют с листьями в озаренье. Хрустнет лист в тишине – и Ганг на ступню мелеет. Террасы, пруды, заросшие ряской, пионерский лагерь в бурьяне – фундамент для будущих башен Стерна. Церковь Троицы – органика без Гауди. Листья хранят, как сжатый снег, отпечатки зренья — то, что в пригоршню раковины уложилось, что разжалось в груди. Ни души – туман над шлагбаумом, словно с размаху ломом по гипсу. Тихо яблоки падают – все, что осталось здесь от гнедого, конюшен, колонн, галерей, от всего остального. Где-то муха жужжит, зажатая воздухом в клипсу. Все – внутри мышцы Марса, прозрачного и безмерного. Нет у силы границ, океан – аквариум без ребра. Вдоль дорожки в листьях, к океану смещаясь, Бунин Иван танцует аллеей. В воздухе медь оркестра, развевается вальс из беседки. Во фраке, с бородкой, задевая манжетой воздушные шахматы, клетки. Бунин Иван в петлях вальса в снегу тает вместе с аллеей. Распускается воздуха мулине. Человек, превращенный в вальс, превращает петли в звенья выдохов, в дирижабли, скорлупы, кочующие во сне к ангельской гранд-опера. Пахнет платок во сне. Бунин Иван танцует вальс в собственной глубине.

Юпитер

Здесь, на этой звезде, в ручьях я разошелся сам, как звезда, разбросав по протокам отраженья: мертвого солдата в мертвых лучах пожара, водолаза, вошедшего в кокон, сваи в ракушках, голубя между окон.