Андрей Тавров – Том 2. Плач по Блейку (страница 7)

Бог, растущий из пустоты, заключенной в ребрах, кажущий лики ангелам в паутине, обворовывающий живых – их отличая от мертвых, переча вестнику в небе и Богу в пустыне! Ты расти, моя снежная лапа, бедные люди, говорит ей Федор, плещась молоком в бидоне, и ложится в нее, и целует бедные груди, и плывет в море света, ничей, как тритон в тритоне.

Камбала

Плывут когтистые корабли. Ответь, Ахилл, почему уже не уснуть? Отчего разрывает бабочка на себе рубаху, а пальцы сделаны из звезды и глины и сознание омрачено? Почему ухо, как пеликан, на двух ногах идет вослед за эхом и в руки словно вложено по раковине из кварца и звука, и от этого они тяжелей и проще? Отчего дети кричали сегодня ночью, кто укутал их снегом? Звуки-узлы в весла сегодня ввязались, моряки губы кусают, как грушу, чтоб сдвинуть мель с места, сдвинуть до подбородка, до сердцевины, до завязи, до зернышка света, до проростка луча, в котором ты ловишь себя, как стеклянного глупого краба в колодце. Ты стоишь на месте, но тянется за тобой хвост пыли, словно после джипа на выгоревшей дороге, ты все еще ящер, в хвост твой вотканы деревья,                                             поселки и плач цыганки. Если не сейчас, то когда же? — ответь, Ахилл, отчего обеспамятела Елена? Зеленый вазелин месят весла, клейстером тянется луч, я грызу собственную пяту до корней, до зубов света. Стоит мировое пространство оловянным вепрем. Я рою колодец на дне морей, в глазе матроса, в убитом солдате. Отупели предметы. Мычит запаянная в быке. Я подношу медузу к глазам — гребок, и корабль минует ее. Я подношу медузу речи к глазам. Два самолета летят дельфина – один в Батум,                                       другой в Первую мировую. Не выговорить сло́ва, не выстрелить из ружья. В черном быке плещется черная книга. Струны лиры натянуты на гласные алфавита, только тронь – зазвучит Алфито, колыбельная песня. Я грызу себя за пяту. Железный кузнечик играет в шелковый мяч. Взрывается автомобиль на холме,                                 черный язык шлепается бабе в подол. Никто не найдет света, выстреленного в шприце, замораживающем носорога. Семь ножей торчат из мускулистых лап улитки. Кто танцует танец? Мягкий плюшевый танец в сланцах и ластах? Кто ищет себя самого руками паука-урагана? Отчего в улитке кружится мозг Ахилла, какую Бриссеиду кроит, как до́ску, до визга? Рассмотри прозрачную камбалу – не только богов увидишь в ней – самолеты, весталок, коней, вопли девок, простоволосых, ведомых в полон, бомбардировщик, заходящий на могилу                                     с кривым, как коготь, крестом. Рассмотри камбалу своей ладони. Я споткнулся. Мои руки ощупывают костяк времени изнутри не то ящера, не то вымершего гиганта, не то себя самого.