Андрей Тавров – Том 2. Плач по Блейку (страница 6)

за прилавком супермаркета, набитого мертвыми животными и живыми фруктами, за рулем яхты, с крылом морщинистым птеродактиля                                                     вместо ночного шелка, на груди у подруги, срезав ей веки бритвой, а чаще – в прозябанье Ионы, под сталагмитами черного солнца, мерном уюте меж героином и юридическим казусом, из прорехи которого лезут мертвые осы. Я – твоя смерть, твой верблюд, твоя вечная дева. Отвергая бога, глотаешь Рака, красного словно опухоль. Глотаешь время и дали – двух поросят. Не важно, убил ты бога или родил, а важно пламя, в котором ты сам стал Богом — нелепым словом из пяти букв, где одна похожа на виселицу, вторая на руль лендровера, а последняя на тело девки, раскинувшей голые ляжки. Все это я говорю в тишине. Я говорю для вепря, осла и мухи — я говорю для придорожного камня и ногтя, для трехгодичной давности квитанции об оплате. И огонь брызжет из пасти моей, вопя, как петух,                                                     с добрым утром. Я говорю это, лежа в песке, чтобы встать и плюнуть в то углубленье, откуда я родом. Сколько квадриллионов ангелов оживит мой плевок! Не ищи деву – она в тебе. Не ищи дерева – оно в тебе. Не ищи пещеру с вороной – она в тебе. И не ищи Бога. Червь о ста тысячах крыл летит надо мной, с женской грудью, с головой мертвого кролика, разрушает миры. А я пью из следа верблюда протухшую воду и продолжаю путь.

Январь[4]

Адам уходит от Евы, как белая роза от черной. Между лопаток костер полыхает – память о райском свете, но яблочный воздух хрустит и гудит, как горны, и бросает их вновь друг в друга, сломав затылки. Как снежок вбивают в снежок, так и лица вбиты в одно, развернув на четыре стороны света голубые и пару карих. А мимо в битву маршем идет легион, колышась в напоре лета с муравьиной зеленью, с соловьем,                             гремящим в державных арках, раскрытых настежь – теперь уже до победы. И венки плывут по каналам в речистых парках в честь Фонтаний святых и нимф серебристых Леты. Бог Янус стоит в Михайловском замке, Федор смотрит, как снег идет за двоих, за троих, за многих. Януарий – странник, стоящий на месте, сверток с небытием – хорошеет, как яхта в высоком доке. Федор видит, идут солдаты, со спин их смотрят — ягуар по горло, Иван-да-Марья по плечи, а еще прорастает лавр, шумный от ветра с моря, и свечи горят, говорят человечьи речи. Бог небесного свода! человеков хранитель от мига, когда Спермус, как лев с клинком в загустевшей лапе, первым прорвался к цели и стал над прудо́м, как липа, не зная, зачем ему пруд, все эти глуби, хляби. Федор смотрит, как снег летит, укрывая Невский, пахнет елкой и медом, змея лежит на комоде, свитая в обруч, в венок, и белы занавески, подрагивая от удара внизу топора по мясницкой колоде.