Андрей Тавров – Том 2. Плач по Блейку (страница 37)

и сирень, как собака, не схватит его за рукав, только чуют утробой колокол и колун. Мир растет вкруг слабых вещей – родника, Креста, манны, падающей на толпу, мировой оси, белизны листа, как убитый растет: – в воскресенье, начиная с дыры во лбу. Ангелу мщенья язык в ракушке не взять, лишь Квазимодо расслышит, плюгав, речист, покажет в ответ клыки, как похабный тать, да заест землей щеголий из глотки свист. А когда придут миру ночь и огненный суд, шевельнутся створки костяного в наростах рта, и сквозь вопли и пламя – небу, раскрывшему грудь, чтобы всех запахнуть, он шепнет, улыбаясь: да.

Апрель[14]

Руно

(Овен)

Кто из тебя ушел, баран, и где он теперь? Кого внутренняя сторона вспоминает? Какие бугры, мышцы, жар какой и струенье? И кто пришел вместо? Бесконечно малый отрезок образует                            бесконечно большую окружность. Поэтому все могилы – Христовы. А твое короткое пламя вмещает все огни и солнца, все               жертвы, влюбленности                    дым, пахоту на закате,                        пожары да крепдешины, походы за девами, быками, огнем                              и ангелов, ангелов… Но что овчинка твоя закроет здесь, на земле, какую выделку, если вынуть                    из-под нее землю? Смерть из-под нас вынимает землю                                 раз и два – в самый миг смерти и позже, когда копают яму. Ах, баран… Вижу, как дева тебя целует, замкнув руки там, где была твоя шея в огне,                                             и лодка плывет в языках пламени, двадцать пять весел вздымая                                   с одной стороны и с другой. В каждой летящей с них капле сияешь ты – весь в огне. Дева в платье, в короткой юбке дольче габбана,                                              в тяжелой тунике… Зелены ее глаза, вделанные в твои пустые глазницы. Легка земля, вынутая из вас обоих, чтоб лепить из нее новый череп, новую звезду…

Благовещение

Он вошел как волна, и лохматился пеной горб нависающих крыльев, как в бицепсах, в пузырях отсутствия плоти, словно молчащий рот с ампулой пустоты, настоянной в пустырях. Он вошел, разлохмаченный светом капустный лист, в перьях, которые каждое – тоже он сам, с жестом мощной руки, но только с тысячей лиц, как в бутылке разбитой хвост распахнул фазан. Он вошел и поднял на склон и дом, и быка, и горницу с книгой, где ты сидела одна, как собой поднимает баржу и крейсер, тиха, пришедшая к ним издалека волна. И вещи ее пропустили – вернулись в себя, но ты удержалась, как серфер на белой доске, и, луноликий, помчал свой холм серебра, и лунные львы катались на черной руке. Вернее, никто не ушел. На месте стояла волна. А рядом бежали, как сцепы открытых платформ, —