все машет мелко крыльями, все машет.
Симеон новый богослов пишет 58-й гимн
Симеон идет вдоль берега и видит в розовом деву,
и еще осла, и как мальчик катает обруч,
и зеленые волны залива, и белое тело
чайки, заходящей на робкий косяк из облак.
И как мелью лепя темный мускул, волна выступает,
завернувшись в возврат и сминая свой центр, как платок,
и как слепнет от формы, будто слепень на лбу набухает,
разжимаясь от соли, едва ее кровью намок.
Как себя удержать тщится черной рукой черепаха —
земляничней земли ее старческий взгляд, чтоб собрать
невидимками-пальцами кроху себя, ложку праха,
и пластинку к пластинке, как череп Зевеса, пригнать.
А еще паруса, но неважно… И мол, и заливы.
Но важней черепаха – встреча двух картофельных солнц,
как две сферы вошли друг во дружку и панцирь открыли,
черепаший и общий, замкнувший в себе их, как болт.
Этой лапой изрытой, плавником океан отодвинуть
и с ракушкой во рту до губы Клеопатры пятой
дотянуться, примять и, как землю святую, раздвинуть,
и вмешаться в могилу, как в веко с лиловой длиной.
И быть солнцем своим и ее, прилепляя подробно
за пластинкой пластинку, и ластом поклясться лучу,
и сиять издали́ и вблизи костью белой и лобной,
завернувшись в бедро и его возвращая ручью.
Симеон вспоминает Александрию, еще другие города,
как, сияя, вошел он и внес сиянье в бордель,
и там и оставил, как плащ, как змеиную кожу,
как лег в траншею себя и стал забрасываться землей,
чтоб умереть от печали.
Но Христос его спас. И теперь Он сияет везде.
Вот нога его ходит, а в ней – весь Христос во плоти.
Вот язык его говорит о светящейся борозде,
а и в нем – весь Христос, и весь – в черепашьем пути.
И весь Он – в руке, как фиалка внутри ее, весь —
в детородном органе – о, ужасная красота! —
и Он в каждой волне, и Собою играет со всем,
что творил из Себя, – кашалотов, тюльпаны, крота.
И играет Собою по бо́ку, как луч, волны,
и собой – как на родину кликает клин журавлей,
и собой – когда ангелы строят из духа холмы,
чтобы ось мировая сквозь череп тянулась прямей.
Он – надмирный, из Слова Его все предвечно взошло.
И, как в лодку, садится в свой череп святой Симеон
и гребет против волн, удлиняя весло, как крыло,
и зубами сжимая смарагд, словно горний Сион.
«Роза из глубин руки росла…»
Роза из глубин руки росла,
губы возникали в недрах слова,
озеро вставало из весла,
отразившись в нем, словно основа
плеска, звука, весел и числа.
Мир обратный, гребень дорогой,
нижет воздух, как удар когтистый.
Нет тебя. И шар стучит тугой.
И в тумане плотном и волнистом
мяч в дельфина вложит китобой.
Устрица
Не бог мускулистый – мидии слабый язык
держит диски небес, вращает куски синевы.
Растворяет, творя, и творит, растворяя, лик
Саваофа и Зевса, неподвижен, как спящие львы.
И его шевельнуть – не взошла на свете рука,
и царице Елене не вынуть наружу грунт, 
