Андрей Тавров – Том 2. Плач по Блейку (страница 39)
Он вложился, как в лузу, в удар, и он шевелит листвой,
и вываливается соловей, и уходит в дыру живой.
И ходит там мелким шагом и воздух немой ест,
и пламя из губ его – как спиртовая дева любви,
и скелет в человечий растет, словно город Брест,
чтоб сомкнуться с собой, словно Рим или ринг в крови.
Гавриил
Архангел Гавриил, в руке твоей фонарь,
но раньше, чем в него вбегают жар и свет,
как мальчики на праздничном ристанье, —
фонарь уже горит и черными лучами
шевелится, и свет летит, чтоб ими стать,
и входит внутрь, сверкнув, как нож, завороженный
той черной раной, что, маня его, раскрылась.
Но по свершенье время поменяло
фонарь на свет – на следствие причину.
Подмена незаметна, потому
что сами мы теперь – подмена.
Как втягивают нас в себя деревья,
чтоб становиться нами!
В руке твоей фонарь – в нем какаду из вазелина,
шумит, топорщится, гнусавит, произносит
за словом слово.
Они в ночи, рогатые, словно рука
на пальцах растянула пленку
колготок, став трехпалым ластом или рогом
оленя, что лимонный
поддерживает шар
с тобой же, Гавриил, внутри, с тобой, с твоими —
поддерживает небо на ладони,
к нему навстречу вывернутой им.
Не какаду – воздушный мускул мира —
бесформенный, живой, неуловимый.
Пока он есть, крошатся в землю губы,
сгущаясь в речь, дыхание идет,
и слово возникает в их проеме,
шипя, как жабра.
Величины мира
наоборотны, речь, себе самим, —
ложатся внутрь знакомого, как зев
пустой улитки – внутрь того, что будет.
И входит жизнь, как слизистый язык,
и длится виноград и след по стенке.
Поэтому твоя величина, Мария,
была огромным ходом за Луну,
была обратной миру – полым рогом,
пробившим ткань миров, как бивень лед.
Она была почти что непристойна.
Приличней было б голой девкой в мускулистый
полет камней войти.
Приличней мастурбировать на людях,
убить ребенка, обнажить отца.
Что знаем мы о целомудрии?
Вот мальчик вазелиновый в кафтане красном,
он голову сосет убитой утки
и вынимает гвоздь из глаза.
Да-да. Я снова отвожу тебя от знанья.
Сестра, его не выговорить, пусть
вместо него тут пляшет мальчик с уткой.
Я старомодно, медленно и скучно
веду тебя к тебе. Ну разве ты не мальчик?
Скажи, сестра!
Она была б похабно непристойна,
Благая Весть, когда бы мир додумал
ее до донышка. Была б как речь на вдохе. 
