Один – словно сердце в обрубках, чтоб ночи вживить,
вторая – его отдала и лежит в тишине,
и ширит ночной чернозем, чтобы кровь шевелить.
Кочан световой и капустный, ты небу словак,
китом мобидиком к тщедушной психее всходить,
и, борт исчерпав, как ведро, зачерпнуть в двух словах
свет лимфы и мозга, чтоб деве по телу вложить.
Кто кого расстрелял? Кто кому велел не живи?
Вот любовь покатилась, кочан световой, голова,
вот и бомбардировщик, как радуга, встал на крови,
ночные две рыбы вплывают в чужие слова.
У сынка черной крови по горло, как нефти по край,
вот и небо качнулось да наискось так и стоит.
В белых птицах кричит вазелиновый синий Рай,
расширяясь по сердцу, как будто всплывает кит.
То звезды, а то существо, то нефть, то жерло.
То жива ты, а то – только он плавником и жив.
И дымится звезда, как пережгли сверло,
и слетает к воде. И толкает буксир залив.
Человечья пластина, людской пластелин для лба,
что закатан, культею, внахлест, в черный шелк рукава —
в лоб тупой кашалота, и плывет световая халва,
и сгущаются в плоть, словно в бицепс матроса, слова.
Лишь бы небом играть, черным боком его кренить,
плавником прорывать поля этих бычьих мест,
чтобы небо всосало, что думала глина хранить,
подымая сквозь землю – череп живой и перст.
Чтобы было их много, двужильных, безумных, босых.
Чтобы все собрались. Чтоб, как верный портняжка свой плод,
небо сжало и рыб, и матросов, и всех остальных,
выжимая лишь свет из высот, только свет из высот.
Обретение креста Св. Еленой
В окне Елена видит землекопов
и вход в пещеру. Солнца белый шар
отслаивается, как тесто, словно
репейник, чье разбито отраженье
веслом. И Nobilissima femina
глядит на них не с золотой монеты,
а из окна. Здесь позже будет храм,
квадратный, рукотворный – в честь того,
что государыня пока не видит,
отслаиваясь от себя, как солнце
иль ветерок с кружащейся монеты.
Здесь на Голгофе – две пещеры, будто
два черных рукава иль два чулка,
набитых черною дырой и прочей силой
из остальных, без вещества, галактик.
Одна – ведет вовнутрь к пустому гробу,
чернея, тянется вторая к небу,
хотя, в отличие от первой, не заметна.
И обе, будто два дракона, держат
в зубастой пасти солнце и луну,
и ничего не держат, что одно
и то же.
Весь невидимый ей мир
они прорыли, словно две траншеи,
в которых трудятся теперь не землекопы,
а Серафимы, мучаясь усильем
их переборки удержать и сшить,
как экипаж латает субмарину
на глубине, где рыбы не живут.
Дремучие пещеры ходят с хрустом,
чудовищны, как древовидный смерч,
когда он втягивает чаек, пыль,
крушит буксиры, лайнеры, причал. 
