а вместо щупальцев влюбленные обнимаются.
Говорит Христина, поиграй мне еще на гармошке,
потому что воля моя – стоять у того паровоза,
потому что лежать мне, как на пуху, в том подвале,
целовать Христов простреленный бритый затылок.
Играет гармошка, рыбы плывут морские,
пучат глаза, а дельфин все кружит, играет.
Вынырнет – целый мир на носу держит,
нырнет – и будто мира опять не стало.
Пустынник
По колено он ноги врыл в мертвый песок,
его рот забит пустыней, змеей, землей,
и он кряжист, как ангел, и, как мертвая мать, иссох,
у него больше нет ничего, чтоб говорить с тобой,
кроме тварей небесных, ехидн, вурдалаков, акул,
заходящих сверху, чтоб кость, как стекло, глодать.
Он врыт в свой песок, словно в небо, как бивень, сутул,
и он, стоя, ложится в себя, как в шипах кровать.
Ему мертвое небо несет чашку мертвой воды
и хромая девка – выкидыш от него,
его роют драконьи зубы, как перегной кроты,
и, кроме себя, нет у него ничего.
Кроме короба пустоты, куда никто не входил,
откуда он сам, как росток, кверху ногами растет,
и о нем говорить не хватит у Бога сил,
и серафим под ним, словно кляча, ничком падет.
Но про него он не знает. И торчит мускулистый ствол,
и приходят его сгубить чада всей земли,
и он руки раскрыл им небом, гол как сокол,
чтобы плыли в него дети смерти, ее корабли.
И расплавленный рот его, иди! говорит,
и в него впеклись и стеклянных бабочек чернь,
и язык Люцифера, и плавится Рима гранит,
на сутулых плечах застывая, как мертвый червь.
Иди, говорит он Аду, и тот идет.
И, в пустыню зарыт, словно циклопа глаз,
он сжимает тебя до кости́ и черное солнце пьет,
Это я, говорит он, Боже, здесь двое нас.
И тебя тут нет, как меня тут нет – пустота.
Я сжимаю ничто себя как подкову в хруст,
и себе я никто, и могила моя пуста,
и я сам себе – и земля, и могильный груз.
И кривится небо в ответ, как железо в руке,
проступая улыбкой, творящей заново свет,
черный ангел идет к синей, как ночь, реке,
и рождается мир, словно еж, лучами раздет.
Дерево каменное растет – сухи сучья рук,
и глаза черны до самой земли, до корней.
Человек родится. Ягненок бежит на звук.
И небо, как мать, стоит посреди дверей.
«Кто розу вскопал, как кулак…»
Кто розу вскопал, как кулак,
лопатой кто веки открыл,
себя выносил на руках
и шепчет губами могил —
по том эта роза горчит,
по том она – неба ручей,
и шаркает, и молчит,
чем дантов язык, горячей.
Рыбы
То звезды, то, словно кипящий котел, существо,
а рядом второе – кипящий, как звезды, котел,
черпа́я боками, Эрот с Афродитой его, —
волна или свет, или танкер и в танке орел?
Снаряды двух рыб в перочинной ночной вышине! 
