Андрей Тавров – Том 2. Плач по Блейку (страница 31)
течет оно сквозь пальцы, течет.
Только то, что уже настало внутри, то вовне и есть.
Я лик твой люблю как изнанку собственных век.
Я сведу к ним коров из здешних лиловых мест,
чтоб лизали их языком, как соленый снег.
Панна моя сидела перед Святым Лукой
за тысячу триста лет прежде, чем родилась,
держа младенца Христа белой своей рукой,
а тропинка от Иудеи, как косы ее вилась.
Татарва осаждает замок, и бьет стрела
в твой пречистый лик, и течет вдоль по шее кровь.
Я, как стая собак, когтист и, как клюв орла,
напряжен, и луч света летит сквозь раскрытую настежь бровь.
Когда в оловянное зеркало падал тебя,
уточняя нас до белых детей на горе,
под горой пела татарская тетива,
но нас уже не было ни в одном дворе,
кроме того, где тело мое, как ртуть,
сли́лась с телом твоим в ладонях, что держат Христа,
и я ко рту прижимался, туп,
как к сохе прижимается борозда.
Я толкался в тебя, но лоб завивался в нимб,
как в фуганке в стружку обессилевшая доска,
и я втек и вытек в тебя, как бескрайний Нил,
и все, что от нас осталось, – пляж золотого песка.
А теперь снег летит, моя панночка, снег да стрела,
долетают и входят посреди золотых кудрей.
Колокольчик звенит серебристый, сжигая дотла
тебя и меня головешками снегирей.
Кровь – это кров и край. Это край людей,
и брызгает, когда переходишь его, она,
в родах, в соитье и от крестных сквозь кость гвоздей —
теперь уже на весь мир, словно земля, одна.
Серебряное сердечко мое висит на Ясной Горе[13],
где тысяча костылей, чтоб с колен поднялась земля
и сожгла свою боль на синем, как снег, костре,
как сжигает пейзаж, покуда летит, блесна.
Ангел
Как он нанизан на рассвет – не отличить,
где он, где дерево, где куст, а где волна.
Так порой
не отличишь ты самого себя
от самого себя,
вот так и ангел.
Палама у турок
Гора заглатывает себя, давится кадыком,
парус к мачте высокой, как мертвый язык, прибит.
И сдвигает ущелья и раздвигает теплом
Эгейя, и панцирем шевелит.
Дельфины играют, перегоняя богов,
роют ходы в слюде, в мировой слюне
и светятся так, как боги среди холмов,
когда свет возвращают собой к самому себе.
Григорий, тяжек, лежит в ракушке пустой,
как дева Венера лежит, доподлин, пуст,
из уст его куст растет, как земля, густой,
и пульс впивается в вену, как зверь мангуст.
Архиепископ вчера, а сегодня раб,
он бивни отращивает взамен,
чтоб насадить на них истинный Божий храм
и поднять туда, где больше нет перемен.
До луча нетварных энергий, до злого кита,
что есть сгусток света, сиянья виток и хлябь,
до земляного архангела, легкого, как вода,
сделанная из света, что настает вплавь. 
