Андрей Тавров – Том 2. Плач по Блейку (страница 30)

                                      как охапку сучьев,                                                     я прижимаю к себе корявые жесты,                                                                                  танцую с рыбами,                  целую в небе дракона! Лодка возвращается с фонарем. Тает снег на горах, и вновь пламенеют клены. Время рожать, и время умирать, время зажигать костер, и время тушить костер, соотнося в тишине человека – с иероглифом и крестом, — простыми жестами мира, уравновешивающими жест Бытия и жест странника. Тишину и акулу. Безмолвие и тропинку в сосновых иголках. Каплю и океан. Дракон умирает в боинге, рождается в дыхании, в раковине. Настаньте, настаньте! АЗЫБЫАХ! ЭВОЭ! Да будет тебе по слову твоему.

Мелюзина[12]

Ягеллоны и Лузиньяны – терракотовые твои правнуки. Шла по поляне, принца Раймонда встретила, дарила ему коралл да с ножки Венеры – раковину, да алое перо чудной птицы нетопыря-тетерева. Земля землю любила, земля землю ела, пока раздевал тебя догола, до ко́сти, будто зеркало отдирал с неродного своего тела, забирал парчу в золотые, как ночь, горсти. Разрежь сыр – там следы тех, кто уже свободен, и младенцы ушли из белой стены замка. Вы катались с ним на снегу – пара белых ободьев — и в собольем сугробе уснули к утру жарко. Ах, змеиный укус-поцелуй неродной девочки Лиды! На Дмитровке особняк – красный плюш,                          ковер, по ковру ниже ягодиц косы, и сдвигает дыханье наркома плечи, как плиты, — герцог Беррийский с Лидой стоят на снегу, босы, во дворе, а снег идет с неба, такая причуда, сыплется буковками да кровью, голые метит плечи и пах, где свила гнездо пичуга, куда входят старцы, выходят опять дети. В живой воде омывает дракон мертвые губы, в Студенице краль Сте́фан сирену привел на икону, Богородица плачет, и снег покрывает клумбу, белый обод катится к черной речке по склону. Ах, змеиный след по постели да через империю! Как тебя целовал, и фаллос твердел, как пуля, и включились фары авто, и под снегом плыл мальчик Берия, заплетен, как в шелка, московской Ехидной-Орой. У дракона косы до пят и за́мки белей, чем сахар? купола горят у дракона сильней, чем пламя, что на вдохе в ноздри уходит порошком белым, и треснет без шва колготка – вот сучье племя! Белый обод катится к черной речке по склону, герцог Беррийский провожает его взглядом. Кто из втулки его ушел и стал, словно свет, свободен? будто Смерть, белой косой махнув, промахнулась? Девочка Лида, доченька, мелюзина, погляди, вот катится белый, словно ночь, обруч. И в нем небо стоит, и дочь родила сына. И земля лежит. И светом шевелится полночь.

Ченстоховская дева

Вадиму Месяцу

Настает только то, что уже настало внутри. Пан Владислав ртуть сердца достал из ребер, в ладони держит, серебряное озерцо держит, жидкое, расплывчатое,