тихой листвы, в треске костра,
в плеске весла над озером.
Но как же знаки и числа, ты спросишь.
Ахилл и Паньгу, Аштарта и Люцифер?
Саваоф и Мать сияющей пустоты?
Давид и сирень, и Вирсавия среди сирени?
Но слова ли это?
Приглядись и пойми, слова ли это?
Да, слова, но не просто знаки – слова, восходящие к жесту,
к безмолвному восходящие, к струе родника,
к исходу ее игры, направления, бесформенности,
еще прежде, чем вы сможете омочить говорящие губы.
Не жест ли любовь? Эрос, бог,
поедающий сердце, amor, борис пастернак,
смешной старик с чубчиком, умирающий со своей правдой,
цыганской, интеллигентской, в больнице
для товарищей и генералов;
медведь на канате, дракон говорящий.
Подмороженная сучья бестолочь мира,
простосердечье офисов, мудрость приемных, белозубая
искренность файлов, TV —
история, рассказанная идиотом,
полная вдохновенья и громогласная,
но напрочь лишенная смысла.
Что сделали мы с языком, о богиня!
Не сверяли ли первые слова вещи с их родником?
Не светили ли первые имена наружу из человека, как из фонаря,
преображая недосотворенных белку, лодку, весло, звезду,
соотнося их конечность с безмерностью,
откуда родом они, возвращая им – их самих? Снова и снова,
пока длятся
речь и дыхание.
Не для того ль нам слова —
возвратить неистовый, робкий жест человека и вещи —
бесконечному неподвижному бытию. Соотнести в тишине.
Уравновесить, бережно произнося не звуки —
но имена родников.
Вернуть белку белке и Богу Бога.
Вернуть богиню и ветер – им самим.
Вернуть огонь огню. Чтобы снова родиться самим,
чтобы стать, становиться.
Бесконечно разрастаясь, становясь:
во время пути и в родах,
за книгой и на палубе яхты,
на пахоте и в игре,
в танце и паузе между волн.
Вместо этого мы говорим слова.
Ты говоришь леопард и больше ничего не видишь,
кроме тусклой картинки,
потому что не ты сказал слово, но за тебя сказали его.
Произнося слова, множишь мучительную,
невыносимую, желанную смерть
с кабаньим рылом, с блеском никеля
или мягким удушьем от взгляда Медузы —
чужую смерть, не твою, общую, как место в кинотеатре, кабинка
в кафельном туалете.
Кто говорит слова прежде нас? За миг
до того, как слово легло на язык, кто его произнес,
так, чтобы ты слова своего не увидел?
Кто уже почувствовал прежде нас, за миг до тебя,
чтобы ты чувства своего не понял?
Кто уже подумал за мгновенье до мысли твоей,
чтобы ты оставался как все?
И крест, состоящий из жизни, нам кажется смертью.
Поэтому я собираю слова, как фасции,
