Андрей Тавров – Том 2. Плач по Блейку (страница 23)

После Палаццо Веккьо, каналов и отражений, где Европа лежит в расплывшемся до быка гробу с перламутровыми                                                                                                глазами. После девочек в барах, собак-истеричек, вопящих вослед, после равноденствия глаза и ангела, героина и гири наступает роща мертвых языков. В нее входишь, как в шевелящиеся водоросли. Языки прорастают из плеч, висков и лодыжек, красные мертвые языки на живых стволах, похожие на людей, которых вы видели выходящими из арок, из раздвинутых ног роженицы, из самих себя, разверзая рот, словно клубень, прорвавший мешковину. Роща немых языков, ощупывающих пространство, как мидия внутренний рот, изнанкой перламутра приклеенный к борту танкера. Войди в эту рощу со мной. Будь мертв, как узкий и ясный месяц. В роще мертвых языков покалывают новые слова, тонкие, как игла в голом мальчике, красные, как глаз быка, в котором гудят ряды амфитеатра — в галстуках будущие мертвецы. Войди в эту рощу со мной. Истончись, стань невидимым для остального сознания, посмотри, как, беспалые, они хороши! как корчатся в родах, как, жадные, сглатывают себя. Как треплются на сухом ветру. У этого глаза чародея из Флоренции, руки-клубни, и вжат он в речь, как плуг, выковыривающий картофелину плеча на пахоте — белого женского плеча со словом в проросших красных губах. Мертвые языки звенят колокольчиком, гниют и восходят вновь. Ты знаешь их слова: ангел, хвощ, матка, глина и синь. Но им их не произнести. Сами себя мы сжимаем, как плоскогубцы, чтоб перекусить собственную голову и лишь тогда расслышать их речь. — Череп, улитка, мост и капля сжаты этим усильем, и парус потрескивает, как лобная кость. Я, Ахашверош, стою в роще, погружаю руки в себя, как в ил, и нащупываю левой – Луну, а правой – Солнце. Пока умирает роща, я стою в роще, черные, как ногти, языки говорят со мною, как кровь, черные, как чугун в невесомости ночи, как лимфа мулатки на той стороне луны. Как мертвые дети. Кто я, чтоб это снести? Всего лишь колокол башни. Ястреб в небе. Игрушка ребенка. Я сглатываю хрупкое небо. Я говорю распавшимися языками, — и вяжется в теле вновь берцовая кость, как груша, и ангелы реку несут, как Лазаря, на носилках, и кровь бежит вверх по телу, и вниз нисходит, как небо.

Марс[10]

Сыграй мне военный марш в трубу, мой снигирь, птаха! Бог-Марс трясет мотороллер, и снег, как медведь, бел. Его крылья в соплях – два ерша плавника, и плаха вделана в горло, и вытатуирован водораздел. Не надо ему ничего говорить про Алкиппу. У бессмертных месть не в чести. Ради Бога, ничего про Алкиппу. За ремень это синее небо с богами не унести.