Андрей Тавров – Том 2. Плач по Блейку (страница 24)

Он рвет скобу и спешит туда, где с ней они лягут во всю длину – от Антарктики до Луны. И ерши будут перешептываться и жевать бумагу, и богиня кричать, полна золотой слюны. Из такой слюны делают в Москве каналы, летом шумят загребные, тополя тычками шуршат, как серебристые рыбки в ветре, и светла канонада солнечных зайчиков, и в расчалках чайки кружат. Только не про Алкиппу… Вы не знаете, что они сделали с ней. Не знаете. Ах, как протяжна медуза в фосфоре голубого тела! Только Любовь ляжет сегодня со мной. Я вплыву в нее, ерш, как брусок подводного тола, и взрывом выстрою Афродиту с белой рукой. Все равно они меня уже зарезали, мама. Я лежу в дирижабле нимба, священный бог, меня сносит в сторону какого-то срама, хлама. Алкиппа, доченька, я внутри от крови промок. Отчего же ты приходишь ко мне всегда в образе монстра какого-то, бронтозавра, сирены? Мы с тобой не умрем никогда, как кошка, грызущая голубого голубя вены. Твое имя Гармония, не Алкиппа. На фотоснимке я уже ничего не могу поделать — световая сетка нас сжала до могильного хрипа. Забросайте меня землей ее белого тела. Я легче бабочки. У меня крылья в перепонках и небо. Я впечатан в богиню, и я немой. Шевелю губами, как нерпа, шершаво и немо, все звезды Вселенной кончаются моей головой.

Прикосновенье

Между ладонью твоей и гривой подруги, когда бы ты знал, какие пещеры, шельфы, слои, пустоты, крылатые судьбы, а также ты сам – еще в утробе, еще нерожденный, и смерть твоя, она тоже там. Впрочем, в любой она точке, но там она под твоей ладонью – как танкер, под бабочкой белой…

Адам и имена. [Поэт]

Адам стоит на набережной, зверей достает из груди — льва да сокола, единорога, тапира, слона. И от этого он зыблется впереди, и как страшное лицо у него спина. Собор достает из груди, змею, огонь и кровать, на которой бубликом белым любовников сон, и еще что-то хочет из себя достать, но уже не может. Сквозь звон колокольный он видит, как бежит по речке буксир, как чернеет мост. Как выходит девочка из его ребра, а оно горит, как полено, и весь он изба. Он несет в двух ладонях, как черную лужу, свой мозг. Он и есть имя им всем. Он и есть один и тот же фонарь, который вставить в дверку в боку совы, в боку орлана, собора: – свет-звук-янтарь — и продвинуть вовнутрь гена, атома, головы. Он теперь морская звезда, что однажды ушла в лучи да так и идет, забыв оглянуться вспять, где растет пустота, как человек в ночи, и умрут города, чтоб сильнее белым лицом сиять. Он теперь только есть. Он ангела вещий стон, он вода канав, Иисус-Иуда-Иван, он лепит себя, как хлеб, пригоняя склон краюхи к холму, и лижет свой лоб, Ливан. Он оплеван, как урна, и, как дельфин, оплетен поползшей колготкой брызг, он глиняный сам,