Андрей Тавров – Том 2. Плач по Блейку (страница 25)
он уголь и голем и в белый огонь ответвлен,
и пуст, как дыра, где Бог и как прах – Авраам.
Чтобы ящера к жизни ощеренной подогнать,
а к зрачку ежа, и в крови чтоб – перо к перу,
чтобы дыбиться, шелестеть, топорщиться и клокотать,
расплавляясь в блесну, как вор-соловей поутру,
чтоб гору в бивнях и сучьях с гнилой водой
продвинуть в льняную богиню в спиртовом огне —
он плющится и стоит, как столб воды головой,
как водопад с мертвым солдатом в волне.
Звук серебра и Рая – верное имя рек,
где глиной горит звезда по краю Дантова лба,
у дегтярной розы где лепится человек,
ребром к себе прилегая, как ласт холма.
Где он плющится сплошь по себе-богу-стене,
заходя пятою в гортань, прошептать свой след
и вернуться словом грудным к деве грудной в себе,
чтоб улиткой влипать в белый череп, где ходит свет.
Виноград сияет, и Адам идет как земля,
с которой сняли костер, чтоб теплей копать,
и пучится сердце навстречу, как холм из огня,
и ангел в танке жует небес шоколад.
И червь проницает землю, и свет волну,
и мальчик идет землечерпалкой через погост,
чтоб спуститься к морю с костью родной во лбу
и завиться в ракушку и в грузного света горсть.
Богиня
Тополя в июле на Беговой шумят,
идет богиня с лошадиной головой – сына несет,
учит его пальцами воздух держать живой, остальной —
для остального мира небоскреб, силикон воздушный.
А в ней колеблется океан, как ночью в целлофане луна —
то в млечный ее сталактит обратит, то в струю,
то из стекла она, то из ампул, а то из сна.
Я ей голову васильковую отдал навсегда свою.
Пальцами, как волосами, хватает воздух моя голова,
чтоб в медузе воздушной нащупать сладость и власть
быть никем и цветком, и от красного зева льва
оттолкнуться скобой, и волной Одиссея стать.
И я точку бездействия в громаде волны ищу,
а она в животе ускользает, как кость алычи,
и в пятку Ахилла, как в лузу, спускается по лучу,
и в ней, до дыры сгустившись, втягивает лучи.
Она сгущена всем ужасом дней и зверей,
стоит их вовне и лишь из себя состоит —
глядит на волну, свою дочь, как из дальних дверей
Полифем одноглазый на Галатею глядит.
И бездействует глаз – лишь в таком основанье волне,
лишь такому звезду удержать и траву раскачать,
и рождает лишь в нем львица льва, как костер на холме,
Гавриил вносит весть, словно ветвь, чтобы Деве сказать.
Времена в этой точке – обратны. В ней улиткой чревата звезда,
в ней беременна ночь Евридикой и бомбой стекло,
она – камень замко́вый восставшего в небо костра
и цезура гекзаметра, где от дыханья тепло.
Языком лошадиным мне богиня, мать говорит —
человек не фиалка, не боинг, не кость, не слизь
и не твердая вещь, говорит, а он весь состоит
из пространств меж одним и другим, куда вложена мысль.
И волна, как гора, дышит, крепнет в растяжках пружин
и мячом мускулистым играет, как небом герой,
на боку ее танкер, как муха по фортке кружит,
в ней забыл себя ветер с наставшей, как ветер, горой.
Носорожье сердце зарыто в ней пополам,
и глотает его волна, а оно ее мнет, как холмы, 
