Андрей Тавров – Том 2. Плач по Блейку (страница 22)
и он взвешен и прост, как в пузыре нож.
И он в тыще морщин, как ближе к трубе трубач,
и он здесь настает, как пуля внутри ума,
и сияет луч, на который летит грач.
Солнца снаружи быть – та еще, луч, тюрьма!
И он себя посылает, бабочку, – в огнь, прах!
И сгорает в солнце, как лампа на белом столе,
и спускается умный свет семи ног, наг,
подорожник качать, как порох в черном стволе,
и играть серебром в листве и называть слова:
филином, Богом, Пантикапеем, ручьем,
в неразменной крови гудеть львиным глаголом рва
и из гроба всходить искривленным в ребро лучом.
Сандро и морской ерш
Гавриил, парящий в складках, как будто в ряби.
Мадонна изогнута, как траулер выбирает
сеть с живым серебром из самого сердца хлябей —
Сандро ищет объем и глубь и подбородок кусает.
То расплющится в башню, то камбалой пляжа ляжет,
то станет мадонной, стулом, притоком Арно.
Он ищет кирпич пространства и узел пряжи,
начальный модуль, вход для объема, арку.
Ерш слюдяной, розы объем живой,
лепестки и шипы, створки и плавники!
Потому-то стоит он на небе свирепой звездой
и ей же, но рыбьей, виснет на дне реки.
Зонт шипами наружу, мадонна в слюде,
выгнутая как груша, ангела предварить,
пронизанная ножами, повисшая в пустоте,
чтобы, как ерш, стеллой морей парить.
Гавриил навстречу летит, весь лунной слюдой промок,
словно к пяткам приклеен, тянется вслед океан
всех остальных вещей и, дойдя до ног,
вынимает из бездны сеть, привязав к ногам.
Сандро плохо, он видел костры из картин и книг —
тот же ерш, только красный, с языками из жабр.
Они дышат и воздух хватают, и крик
во рту бесшумен и кругл, как шар.
Луна в лучах, голова в огне или тело на
шелке простынь, жалящее твое в сто игл,
перекатывающееся внутри – и одна на двоих волна,
а потом ложится в черное небо, как в ил.
Модуль плотного мира, объем с шипами, повесь
на них чего хочешь – шелк, панбархат, шифон,
и будут Людовик и Сталин, Наполеон и весь
в Гуччи и Прадо подиум, дом, сезон.
И Сандро смотрит, как в Бога, в морду ерша,
и терновый венец переходит ему на бровь,
и он в небе стоит, безымян, как стекло этажа —
небо пенится смыслом, словно ладонями кроль.
Виньетки часослова
Воин чудный охотится на улитку,
полуящер в золоте, полустраж —
отражает ее набег с башни,
громоздится над ней, как еще этаж.
А второй бабочек атакует мечом,
обороняет воздух от мотыльков.
Третий ловит из засады невиданных птиц,
бородат и шелков, как в солнце альков.
Я тоже охочусь на зверя-Бога,
размахиваю азбукой, вооружен как Давид,
а он смеется моим же смехом
и крыльями бабочек шевелит.
Март[9]
Роща мертвых языков
