пришел из небытия и влез в душу, как в поле?
Скажи, скажи, мне нужно знать!.. Но разве ты ответишь…
Кому и когда ты отвечал! – Только душа,
словно жест конькобежца из полыньи – прицельно, бесшумно.
Не только пейзаж.
Сам себя я держу, как воздушного змея за кончики крыл.
Скажи, душа, как мне это держать,
когда зеркало лопнет?
Крестьянина, снег и телегу,
и пламя очага каким напряженьем сберечь?
Каким усильем, когда осколки зеркала рухнут к ногам?
И весь остальной мир? Или не я должен это сделать?
Но разве есть кто-то еще?..
Складка
Как складка ткани может выдержать себя?
Когда вокруг миры и танкеры, убийства
и джипы, и в горах идет война, и голосит
на сцене тенор мировой, а нефть пылает,
и руки к небу вскидывают футболисты,
и перепахивают боинги пространство,
и дева деву наблюдает, как Луну.
А в ней ни мышцы нет, ни формы, ни созвучья,
на всю нее – она сама и только.
Немыслимо…
Маршрут
Non usitata nec tenui ferar penna[8]…
Человек-бабочка, как воздух насквозь, гол.
Крылья повыцвели – тот еще цвет, луч.
И он собран в грудину, как над Клязьмой внизу холм,
и он стянут в хребет, как серый медведь туч.
То-то жива земля, а он трачен и полу-мертв,
а во рту она и стоит, на зубах скрипит,
прорастает цветком из губы, губой из аорт,
бьет по глазам крылом и, как бык, хрипит.
Земля городов внизу стоит на поду,
на подушечках пальцев, на хлеба краюхе дурной.
В серебре ее рощи напиться идут в поводу
да разорванный воздух разорванной жгут губой.
Он мохом оброс, обовшивел как разум-луч,
человек в нем точками дышит, нацелен, жив.
Он в крыльях, как щель, он ищет к себе ключ,
чтоб звенел в полнеба между широт, жил.
Там повыше, не там, где поршень, пежо, чиз! —
где медуза в крови холодит, как звезда, карман,
он наморщил лоб и не глядит вниз,
а в глазах его пустота да непойманный зверь орлан.
Он отсюда не видит, как дерет загривок печаль,
он крыло напряг, вдоль когтя его вложив, —
здесь мужи́ живут, как на горах овчар,
каждый собственной речью – словом грудным жив.
Их-то он и искал: влететь в этот звук сфер,
в речь семи языков, в букву первого дня…
Но он воздух меряет дальше, как землемер,
потому что там больше его самого – огня.
Потому что сжата, словно в кулак, там жизнь
и заходит, треща, за смерти сухой хребет,
как заходит под прессом руль за щиток и синь,
потому что ты порох, а это – исход, свет.
Он оброс драконами, он встает, перевит
Голландией с Клязьмой, сам себя их когтями взял.
Его мышца продольна, он, как носорог, дрожит
от неба на черепе и черпает свет – ял.
Он теперь только бицепс, реслинг с косым крылом,
он уже никто, он уже только дочь в ночь,
и он держит дистанцию, словно земли ком, 
