Андрей Тавров – Том 2. Плач по Блейку (страница 20)
с кровью видит моря и звезду Полынь, и дорогу
с Драконом, и Агнца, умирающего с печалью.
Видит большого пса, что оброс, как репьем, куполами,
мальчиков мертвых в глазах у него, и на теле много
мертвых людей-волос, а пес-то с колоколами
играет шалун, жалуется недотрога.
И Симеон говорит: хорошо, а больше молчит как начало
света блаженного и горячей реки Жизни.
И река Духа текла у него из утробы и зверей поглощала,
и его возвращала в Храм, где стоит он в жилах
и тонких лучах с на руках спокойным младенцем,
с матерью, что отдавать его сперва не хотела,
и на груди его так и открыта дверца,
куда ангелы с цаплями входят и поют вовсю, без предела.
А Бог, которым он стал, говорит, стой там, отче.
Вернешься ко мне потом, вместе с ней и дитятью.
А ты никуда и не уходил, а взял Меня на руки, кротче
червяка, освещая и их, и Меня его смертной пядью.
Тюрьма на острове
Рыбью кость вложи мне в рукав и глаза развяжи,
и раздвинь этот остров ладонью, сырой, как ночь,
выручалочкой-палочкой перестучи этажи,
отломись, как земля, как краюха, не уходи прочь.
Звери чу́дные там за решеткой – Артем да Иван,
плавники остры, как слюда, небрита щека,
и грызут они воздух, как кость, словно град Ереван,
и лакают луну, и роняют слюну, как река.
Ходят вдоль, поперек и хобот в окошко кладут,
дотянуться чтоб легче до костяной травы,
а за спинами их, как крыло, загубленные растут,
мальчики, девочки, девы – из муки, из муравы.
Они живы тем, что им принесешь, – тобой.
К ним лестница с неба ведет о семи ступнях,
сходит к ним ангел с отрубленной головой
да Божья Матерь на убиенных конях.
Еще сходит ангел-губитель и Страшный Суд,
ломает череп, как нижнюю к ним ступень, —
он с кольцом в носу, и черви его везут,
что вскопали могилы окрестных семи деревень.
Пахнет хлоркой и потом, йодом с мочой и тем
ангельским лугом, что, будто бы зверь, живет
глубоко сам в себе, а все, что снаружи, – тень
от его пожара, от белого дня сирот.
Он придет и взвалит на плечи остров с зверьми
и пойдет отмывать, а потом к себе позовет.
Поцелует в лоб, чтоб больше в крови не утоп,
и в орлиные крылья, словно быка, впряжет.
Чтобы небо пахать да звезду называть не зря,
чтобы плуг на земле мертвецов отворял в ответ.
Чтоб втянула когти и пошла к водопою земля,
и лакала из рук их черный, как бивень, свет.
Февраль
Крестьянин греется у очага, подруга
задрала юбки дальше некуда, снег
падал всю ночь, и бела округа,
воздух трещит от мороза и скрипа телег.
Скажи мне, Ангел, кто подставляет зеркало,
чтоб все это держалось, выдыхало пар, было?
Где под моей кожей этот снег, этот крестьянин, поле?
Где мой внутренний снег, внутренняя щека,
индевеющая от ветра?
Не будь их, разве б мы с тобой увидали
их отраженье? Иль внутренние небеса
таят в себе звон колокола, дальний городок, ветер?
Или огромный медведь-февраль 
