свет беспалый падает в рукав.
И стоят глаза на синих рыбах,
птица движется, свеча течет.
Дали, эхо, тела вдох и выдох,
жизнь, века – всего наперечет.
К Габриэль
Как оленьи рога, рыла воздух моя рука,
в оттиск время текло, застывая, как шлак, хотел
и сберег в Помпее овцу, подругу, быка
в форме огня и отсутствия тел.
Я ощупал купол внутри – лишь тогда он в выси проник,
и я пальцы в рану вложил – задышал океан,
я продвинул в букву вырванный свой язык
и ею прошел насквозь, как хижиной ураган.
Габриэль, голубиный отель, остальное от дивных нор!
Как святая земля, что держит ходы кротов,
из себя вынимаешь мой шаг – так рождает хор
тишина – чернозем для тихих его голосов.
Можно вдвинуться только в то, чего в жизни нет —
в будущее, в себя самого, в ангела, смерть,
в то, что – не ты. Это как держит свет
спичка, сгорая. Как в ангела входит твердь,
чтоб исчезнуть и вырасти в тот же миг
в птаху на призрачном от луны
кипарисе, в билетик, коралл, ночник,
переливаясь сквозь небытие, возникая с той стороны.
Ты и есть этот ангел, которого не обойти —
пространство дерева, птицы, солнца, пурги.
Прежде, чем был Авраам, – ты есть как исток пути,
как выпуклая булавка – сжимает исток реки.
Девочка в босоножках, пауза времени, ход
в пустоту, возводящую, словно коралл, костры,
что горят, принимая, как партизан, самолет,
жизнь и смерть, и все, что там между, – как святые дары.
Неопалимая купина
Лев открывает пасть, но еще не открыл.
Задержись в этом миге,
водрузи в нем алтарь.
Симеон и младенец. Сретение
Стоит над городом Симеон, храм прижимает к сердцу.
Снизу река бежит, солдаты коней ведут, дети бегают у потока.
Симеон смотрит на храм – на скворечник и открывает дверцу,
там две горлицы трепыхаются – мать дитя принесла пред Бога.
Берет ребенка Симеон на руки, поднимает под небо смерти,
куда умирать сам идти собрался, смотрит и видит,
как расширяется от него, словно по кругу, ветер
весь в тишине и крыльях, и лентах с очами, нитях.
И словно это младенец теперь держит храм-скворечник
со стражей внутри и с ним внутри, Симеоном,
а он идет сквозь воздух, будто медведь, и хрустит валежник, —
куда не ходил, идет, и стоит под древом лимонным.
А в лимонах-плодах – города, ангелы и святые,
и дальше острова с их Зевсом, форумом, палатином,
и Константин держит букву в обнимку, власы у него седые,
и кит плывет по волнам, внутри с Константином.
Расширяется ветер от тихого мальчика, гули-гули.
Никогда до сегодня он, Симеон, еще не был на свете,
а бродил вокруг, словно пес, а теперь вот будто раздули
пламя в костре, и вошли в его ноздри и жизнь, и ветер.
А потом поднимается мать и берет Симеона
на руки, говорит, не бойся, дитятко, старче.
Видишь, меч у меня в груди белей Парфенона —
все исполнилось, как ты сказал, но погляди дальше.
И смотрит на мир Симеон, но не сам, а глазами Бога.
Видит саранчу в латах, горькую книгу с печатью, 
