Андрей Тавров – Том 2. Плач по Блейку (страница 18)
Ненаставшее уже настало.
Кто ребро на резкость наведет,
чтобы буква, сдвинувшись, вмещала
небо, словно ласточки полет.
Ей кулак ночной, как в горло вложен,
и земля струится через край.
Сам себя, на черном небе лежа,
сквозь пичугу лютую рожай.
Ганимед[7]
(Водолей)
Вы не настали еще для волос, для глаз,
не сложились еще до коры, до ручья, быка,
вы встаете, как Гималаи, чтоб дотянуться до нас,
но соскальзывает с лопаток ваша в земле рука.
Боги, запрягающие верблюда ручьем
и флаг – Бореем, и бритву девичьей веной,
лампу дорогой и вытекший глаз лучом,
и ствол патроном, и Афродиту пеной!
Прежде какой причины ты как ответ стоял,
втягивая, как пена прыжок дельфина, – колено
Зевса и коготь Зевса, цепляющий, как причал,
твои гнутые плечи, пастуший венок и вены?
Ты же сжимал в себе пустоту,
как верблюд континент или дева девство,
как сжимает ужас в себе красоту,
чтоб умирать, выдыхая ее блаженство.
Дарданец на склоне бедных пастушьих гор,
сжатый в себя, точно в мертвую пясть с запиской,
ты был пуст, словно раковин мертвый хор
или зола, простывшая за задвижкой.
Ты был много пустее, чем тебя углядевший бог,
чем его отец, чем его отсутствие, место,
в котором нет ничего, чем тишина между строк,
внутренность перстня, самоубийцы кресло.
Из двух мигов ты выбрал – ни одного,
ты креп вне времени, корнями войдя в начало.
И не орел, чтоб нащупать себя самого —
Олимп рванулся к тебе, как на круг гончарный.
Лебедь – 2
Посмотри, как сам себя он не осилит,
как две чаши сдвинуть не велит,
как налит и как обратно вылит,
в небо вшит и в ров земной расшит.
Вобран как и как опять расширен,
пуст, как свет, и сплошен, как кремень,
как могуч, как выверен, бессилен —
лишь аортой вены не задень.
А полет, словно тела на фризе —
падая, растут, и никнут, восходя.
Набухает капля на карнизе,
чтобы кануть в небо погодя.
Дали, эхо, тела вдох и выдох,
жизнь, века – всего наперечет.
И стоят глаза на синих рыбах,
птица движется, вода течет.
Кто атлетов мышцы в перья вдунул
с бережливой смертью у локтей,
с безосновной жизнью, с тихим гулом
поворота камня у ногтей?
Озеру его гребком не сдвинуть,
он, как блудный сын, уже пришел.
Он вошел в себя – себя покинуть,
и покинул, и вовнутрь вошел.
Он себя, словно костер, все гасит,
как сугробом на плечи упав.
Кровь бежит и опадает ясень, 
