и глядя в глаза собаке.
Мы умрем от ужаса вместе, и вот тогда-то
раздастся первый младенческий крик.
Он будет расти медленно, как сталагмит,
отвердевающий жидким светом, пока не дойдет
до своего подбородка.
Огромный младенец-овен смотрит в глаза тигру,
а я варюсь у него в кишках,
чтобы – стать.
«Дай ощупаю клетку грудную…»
Дай ощупаю клетку грудную,
чтобы ребра ее перебрать,
чтоб, нагнувшись над краем, вживую,
руки врыть, как крота, в виноград.
Что и выскажешь, шевельнувшись
во всю клеть, как одним языком,
сам собой, словно телом минувшим
и безруким дельфиньим прыжком?
И кого тогда вместе творили —
землю с дроком иль небо в плечах?
Двинь язык, словно холм на могиле,
чтобы Лазарь проснулся в лучах.
Память Игнатия[6]
Деревья являют телесную форму ветра,
Волны дают жизненную силу Луне.
Ветер идет, окутывает деревья, но гнет
их внутренний ветер, согласие изнутри.
Так и с подковой, так и с титаном на фризе,
согнутым девой, как дышло. Смотри, как цветет
плавный рот его мукой согласной, как лилия в бризе.
Так и со всем остальным – прежде птицы согласье петь,
прежде танцора – готовность на жест, разымающий позвонки,
прежде неба и мыса – внутренний тихий ветр,
выгибающий глаз по форме мыса, реки.
Лишь туда, где ее позвали, приходит смерть.
Как два хора они поют – внешний и внутренний ветер,
жизнь снаружи и жизнь изнутри; святой Игнатий
их подсмотрел у Ангелов: согласье прежде совета,
понимание прежде вопроса, смысл прежде рожденного слова,
два хора, изгибающие друг друга, – теченье и водоросль.
Бег формирует коня, а слово любви – губы,
и время – лишь пластика выпуклых от напора глаз.
Все – взаимообратимо, одновременно.
Два льва идут – на них золотые шубы,
внутри их – зрячий, золотой, словно мышцы, глас.
На трибунах гудит толпа. В позвонках у них светляки.
Разорванный мученик ложится во львов, как в ров,
и ангелы одевают, как мальчики, золотые венки
и поют антифон, словно переливают кровь
из правой своей, косматой, как кровь, руки
в левую. Только музыка уравновесит льва
внутри человека и человека внутри
льва. Согласье прежде, чем просьбу. Тишину и слова,
врастающие, как медленная трава,
втянуться в формы, откуда звуки ушли.
Так ангел голос вкладывает меж когтей,
так череп тает в медленный умный свет,
и рука под перчаткой находит чужую тень,
и львиная лапа, как Бог, оставляет след
меж двух голосов и между живых бровей.
«Ласточке ночной слетать в Египет —…»
Ласточке ночной слетать в Египет —
передвинуть холм на сантиметр.
И открыл глаза магнитной выпи
византийский трехмачтовый кедр. 
