в нем четыре ангела, зеленые, как пруды,
и ваши прутья ломаются об их непорочный шарф.
– Я их тоже вижу, – ей говорит солдат, —
но у тебя, говоришь, поют, а у нас сокрушают кость.
– Что пенье внутри, то снаружи огненный плат,
свист батога, раскаленных у́гольев горсть!
И тогда солдаты уверовали и крестились кровью в Христа.
Но пришли другие, взяли за белые плечи, свели ее в цирк.
Лев идет по арене, как огонь на когтях по форме креста.
А и снег-то летит, как миры, словно с саблей кривой сарацин.
И кружат додекаэдры, кубы, шары, пирамиды вверху,
приближаясь, танцуя, и улицы в полночь белы.
Кипарисы, как вата, и статуя Марса в снегу.
И стража ночная несет на носилках костры.
А лев ходит вокруг и рвется, как в вихре огонь,
держит репу из бронзы в когтях, в другой лапе – божий глагол
из секретного сплава, что фалл золотит и ладонь,
и оденет сплеча в горностаи, коль вправду гол.
Говорит Татиана: у меня внутри ходит лев,
там зовется он Марк, там он грозен, улыбчив, зряч,
и поет он святой да единый, да неразменный напев,
в райских садах он играет со мною в мяч.
И когда снаружи за волосы взял палач,
то внутри граф Шувалов на подпись отнес указ,
и не Севе́р Александр вжал каблук в зеленый палас,
а Иван Иванович, граф, Моховой золотил рукав.
Альма Матер стоит, гаудеамус, Университет,
золотым рукавом держит голубя у груди,
и шумят тополя, и в Москве разбежался свет,
тополиный да яблочный – в белую грудь колотить.
А потом Казаков Матфей с Татианой в шаре внутри
горячей печени выстроил церковь, гремя
клешнями в снегу, и летели над ней шары,
пирамиды и кубы, как вспышки из-под кремня.
Если эти тела по порядку друг в дружку вложить,
их вписав предварительно в сферы, получим ряд
восходящих орбит – вот Меркурий по кругу бежит,
вот Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн друг за другом летят.
Кеплер Иоганн их вкладывал, горячась,
догоняя с Платоном гармонию, музыку сфер,
и расчел, и вычел, и вынул ребро, как часть
ангельских кантик, и пением держится свет.
Возьми же мой выстрел се́рдца, дева-любовь,
как снежок разломай, словно клетку грудную льва.
Все миры снаружи бегут, лишь покуда бровь
внутри, словно снежный мост, весь в буквах от веры, жива.
И покуда цапля-любовь внутри на одной ноге,
и клювом, стоит, чиста, и им до звезды достает,
летят додекаэдры, кубы, шары, пирамиды к реке,
и снег их горяч, и никто под ним не умрет.
Пусть летит он, гудя, над садами, мостом, мостовой,
над кремнем и собаками, когтем сжимая звезду,
пусть кует он ее, как медведь косолапый с косой,
и сгибает подкову, и дует в дуду на мосту.
Пусть кружится Татьянин снаружи, внутри, и опять
пусть летит этот снег, дом, как букву, собой серебря,
и идет снежный лев, держит в лапе, сияньем объят,
мир как череп Адама, и звезды в крови у ребра.
«Снег идет, как снежный лев…»
Снег идет, как снежный лев,
кажет людям красный зев.
Кажет когти налитые
и клыки свои стальные.
Что снежинка – не витийство,
что пылинка – то убийство. 
