Андрей Тавров – Том 2. Плач по Блейку (страница 12)

к Элладе журавлей, богов и снега. Вы не сову видите – себя, не льва, ни волка – их вы забыли. Видите бледное утро в окне, сошедший с ногтей маникюр, высохшую слюну любовников, вереницу огней на светофорах, пробки, парикмахерскую, кредитку. Про лань вы забыли. Про лань вы забыли, про белую совесть медведя — в них, зверях, настоялись луна и правда, словно в первых именах, составленных из бородатых и крылатых букв. Вы вырезаете отверстия в теле вашем и ложитесь на пляж, на разбросанные мировые буквы — что уловишь – твое, что читается – говорите от Бога. Но это вы изрезали ваше тело и тела ваших детей. Я говорю это в ночь, глотая воздух, как щука, напрасно шевеля плавниками: что посеешь – то и пожнешь. Что бросишь в глотку Левиафану, то и взойдет твоей жизнью — мансардой, пляжем, голой девочкой или светлой птицей с хищной головой Музы, рассекающей жилы одним ударом когтистой лапы для новой жизни. Я нашел своего Бога, говорит Ахашверош. Никто не видит меня, потому что невидим мой Бог. Уже не найти следов моих на пыльных площадях Европы, Азии, на железнодорожных вокзалах, в терминалах, торговых центрах, никто уже не отшатнется от вопроса: куда пошел Распятый? Я – в мире, слепом для вашей дешифровальной сетки, улавливающей собой иные предметы, знаки, иной градус огня, строение речи и тела, иные ночи, иные дни. Иные пирсы и лица иные, иного кузнечика и иные камни на набережной, иной Рай, и все же – я с вами одно, и волос меж нас не пройдет. Так пригоршне себя саму не схватить – лишь, образовывая, обозначить. Поэтому ищите меня там, где обнимаю шею Единорога, зверя, не схваченного сеткой-тюрьмой, там, где буквы пьют, наклонясь к водопою, и где умирают убийцы в пахнущих плотью камерах смертников и ходят свирепо косматые звезды, где ангел света оброс шкурой мамонта, а херувим черепашьим в ракушках панцирем — Михаэль, Джабриил, Уриэль — господства, силы и власти. Ищите меня в глотке слюны, в пригоршне ветра. Как рыба ощупывает океан.

День мученицы Татианы

Просияла зеленью желатиновая звезда – ушла, тучи пришли, свинцовые, будто водопровод. Вот и снег летит, гудя, как подъем с крыла лебедя-пса, и купол под ним ревет. Додекаэдр, куб, пирамида, октаэдр, шар — этот снег и гремуч, и бел, как над Римом миры: в мышцы стиснутым небом себя до простейших сжал фигур – на улицах снежных стража палит костры. Ее, деву, белее снега и с небом в глазах, били прутьями, но кровь не с нее – со стражи текла, и солдат говорит, заедая морозом страх: Почему не кричишь? Неужто еще цела? А она говорит: что снаружи, то и внутри — у меня под кожей стоит апельсиновый шар,