И когда череп роза сняла
и толклась в сорока языках,
то приклеилась мертвых смола
к мундштуку, чтобы каждый сыграл.
Не ощупать ни лба, ни щеки,
и не крест их развел и настиг —
это медь заплела две руки,
как улитку, в горячий язык.
И ему, как горбатому дню
у плеча кацавейки глухой,
все сильнее смещаться к огню,
что плотнеет гудящей землей.
И когда загустеет, как кость,
как зрачок, закручинится звук,
ты подложишь себя, словно горсть,
под скулу себе, жилист, упруг.
А у черного моря, ничей,
все бежит у черешни ручей,
из семи замогильных ключей
и из глины, чем трель, горячей.
«Ахашверош говорит камням, летящим в него…»
Ахашверош говорит камням, летящим в него:
ты будешь буквой А и в череп ляжешь,
и сплющишь мой язык, корявый и немой.
Я чувствую в себе аэроплана тяжесть,
летящего за горы за зимой.
Ты будешь буквой Б – безумием весны,
ты раздробишь мне кисть и поясницу,
и леопард сожрет мой мозг, как птицу,
и после станет сгустком тишины,
и красный зев перевернет страницу.
Ты будешь буквой G в честь Габриэль
и сокрушишь мне печень, как кузнечик,
кующий буквы и подковы речи, —
я положу тебя к себе в постель
и буду гладить волосы и плечи.
Стоит зима, как шар воздушный камня,
и Янус алтарей, как снег, двулик,
и ищет мир в своей парчовой ткани
основы нераздвоенный язык,
и светит Козерог в ночном стакане.
Я буду речью, черным языком,
отбитым клювом, вырванною жаброй,
китом на берегу и мертвой Жанной,
тюремным перестуком и глазком.
Я буду буквой, что утратил мир.
И я, трудясь, хриплю в груди грифона
и выворачиваюсь наизнанку роженицей,
я пеленаю слизью глаза ялик и гондолы…
И я лежу на земле – избитое камнями мертвое тело
с выбитыми зубами и проломленным черепом.
И я строю новый город, Иерусалим – голубя, птицу
из букв – частей убитых моего тела.
Я строю заново меня со вложенной в гортань подковой поля,
и вновь из букв рождаются для жизни мертвецы.
И я, как дева или бык, реву от боли.
«Вы видите не вещи, не зверей, говорит Ахашверош, – …»
Вы видите не вещи, не зверей, говорит Ахашверош, —
не дерево ночью или дорогу днем, —
вы видите отверстия вашей дешифровальной сетки.
Мир не выглядит никак – выглядит лишь расшифровка ваша,
одна на всех, с маловажными разночтениями.
Ах, слово, ласточка, чиркающая по небу,
черная буква, куда полетела?
И клином тянется спаленный алфавит 
