и сухую звезду поперек продольной струны, —
продетый сквозь хрящ позвоночный всходящий свет.
Прости, что не как о живой, но так живее стократ.
И цветок без имени разорвет могилу плечом,
и лев золотой подымет, как ком, штандарт,
в переборках неба играя с тобой лучом.
Рождество II
Меж звездой и звездой зачем водовоза всхлип?
В бочке шумит пространство, кривясь иглой.
Человек лежит в выдохе между рыб
и кривящейся на огне, словно гортань, берестой.
Меж звездой и лучом вынут зачем совок
черного неба на штык, для кого отрыт
света белого ковш и течет, как на пальцы воск,
и, открывши рот, гнет буквы во рту рыба-кит.
Прорастает звезда горбом, горбоносым лучом,
светом, свалявшимся, как тина или халат.
Из семи лучей сам себя пробивает плечом,
как яйцо, верблюд, и, треснув, горбы стоят.
Весь клыкаст и лучист, ощерен, как Габриэль,
на семи петушьих висит в ночи плавниках,
и в горбе семиребром утопленник дует в свирель,
и безрукое небо себя позабыло в руках.
Как репей, раскрыт плотным светом наружу верблюд,
а за ним караван – Бальтазар, Яздегерд, Ахав…
Воздух губчат и свеж, и как губы, ручьи бегут
и землею становятся, зыбкое слово сказав.
Прежде встречи они ее в ночь, словно тюк, привезли —
только то, что протянет рука и вернется назад —
и сгрузили пещеру, и ясли с волами внесли,
и продолжил Марию горбатый, как молния, взгляд.
Мир – лишь зеркало, знали они и сложили дары.
В этот миг раскололось стекло – а за ним пустота.
Маг с верблюдом застыли. Но взгляд их все ж держит миры —
Мать, младенца и пустошь – скрипящим усильем моста.
И журчит колыбельная с девичьих губ, хороша,
и миры, словно зайцы к капусте, обратно идут,
и луна над Империей виснет, как бивень моржа —
это смотрят на Бога в упор человек и верблюд.
«Темноскул, освежеван, как волк…»
В. Г.
Темноскул, освежеван, как волк.
Волчьей яме, где Моцарт поет,
ты себя завещал и примолк,
и, как язва, труба настает.
Из последних наморщишься сил —
из локтей, изо лба, из всех плеч —
вырвать клапан из вздутых могил
и мундштук заплевать и сберечь.
Как зеленый стоял богомол
и руками трубу охранял
в белой совести, как мукомол,
весь – разорванный снег по краям.
Кто подзорную держит трубу,
плюща бровь между выцветших губ,
и белок твой краснеет во рту,
словно вырос на голову звук.
Ты как дерево вложен в себя,
сердца красной пятой пробежать
к сталагмиту спинного столба,
свет по капле в кристаллы сгущать.
И мужает твой луч через ночь!
Summertime Иокаста поет,
и Эдип с тобой рядом, как дочь,
танкер света за веко прольет. 
