живи, хоть не для меня,
но только живи одна!
Но только звени ручьем,
гремучим ключом ручья,
крылом за чужим плечом,
но только пребудь – ничья!
Но минуй этот шум крыл
и листопад эпох,
и губ, и огней пыл,
и нищий фонарь строк.
Живи, словно я жил,
и жить без тебя мог.
Цезарь
Он не писал поэм,
но радовался парадам,
сидела на белом коне
слава триумвирата.
Он не носил грим
и не кривил душой —
в Риме достаточно грив,
чтоб власти достало одной.
Разные могут быть речи,
но к триумфатору – за разом раз! —
слава, белая, как унитаз,
повернута – только навстречу!
И падали звезды с неба
на плеч белоснежный эллипс,
но толпы хотели хлеба,
хлеба хотели и зрелищ.
И он был убит вечером
пером, что бежало охотно,
описывая не плечи,
а побоища и походы.
«Здесь, под крышами этих маленьких кафе…»
В. Гайворонскому
Здесь, под крышами этих маленьких кафе,
укрывающих нас от солнца и листопада,
а также от любимых женщин,
здесь, на мозаичной ладони Бога,
мы с тобой выкурим по сигарете
во славу любимых женщин,
гипсовых и бессмертных,
зажженных нашей памятью.
Во славу наших синеглазых подруг
мы поднимем маленькие бокалы,
похожие на театральный бинокль —
два маленьких бокала – ужин Арлекина,
выполненный в той же кубистской манере.
Потому что нам уже не видеть
оживших рисунков и рукописей детских скакалок.
Ведь мы вспоминаем, и кровь наша отважна.
Ведь мы вспоминаем Эль Греко, чьи-то губы,
разбившийся самолет и еще что-то:
наверно,
бегущую боком собаку уже четвертый век до нас с тобой.
И тут ты заметишь зеленых два глаза
и темную прядь слева,
и я увижу, как из твоей сломавшейся сигареты
вылетит облачко гипса.
«Я пью молоко бесконечных…»
Я пью молоко бесконечных
светил. На ресницы осядут
туманности снегом по саду,
где мокрая ветвь и скворечник.
О, мне головой не постигнуть 
