Андрей Тавров – Том 1. Ипподромы (страница 6)

кружится медленней, чем прядь льняная. Снег наступает из иных высот. И волк поет. И музыка иная. Высокий крест всем телом снега стерт… Ах, барышни, не грейте соболями душистую геральдику аорт — бубновый туз смерзается над вами. И смерзся полоз, колокол трещит, душа замерзла возле поднебесья, и рот поющий продолжает песня, но в этот холод и она молчит. Все в мире – снег. Подведена черта. Застыли в небе ангелов рыданья. Но снег на крест падет, чтобы у рта растаять – там, где нет уже дыханья.

Ленинградская музыка

Выстрел пушечный. Двенадцать. Шум и ветр сухой. Светлеет. Воздух прям, в висках свежее. Дай мне, Господи, подняться! Выпить дай вина осадок, пушка выстрелит в двенадцать. Дыма нет, свечи остаток. Дай мне, Господи, подняться! Воздух, сдвинутый ударом, звук, не слышный, вероятно, жизнь, утраченная даром. Дай мне, Господи, подняться! Пушка выстрелит, и купол отзовется. День. Двенадцать. Медные кривятся губы. Дай мне, Господи, подняться! Пусть не свет, но дым нас тронет, дай мне, Господи, подняться! Жизнь, закрытая ладонью, пушка выстрелит в двенадцать.

Ипподром

Ангелам тесно в бегах, дистанция в них пролетит пулей сквозь ствол в девять гран, девочкой сквозь травести. С пеной сирени у ртов, павши бессмертно в заезд, готикой ног и голов рушиться не надоест. Словно сорвался аккорд с черных и белых теней, с клавиш, упавшей рукой преображен в лошадей.

Орфей – саксофон осенний

Расплескав в хрусталике лимфу, в осенних аллеях нечастых блуждает, оплакав нимфу, певец молодой и несчастный. Провод тянется телефонный через парк, через щебень красный, это слезы, это слезы Персефоны в осенних отблесках гаснут. Это ветер, это ветер новый приглушенное разносит пенье — «Это души, словно лист кленовый, это души теряют оперенье». Это снова, заслонив сутулой спиной блеск листьев последний, поет, запрокинув скулы,