пространства, хлябей, горизонта, Бога.
Трещит сверчок, колышутся холсты,
в них отразили звездный след спирали.
След амплитуды плещущей волны
лег в принцип перспективы. И едва ли
его корабль сегодня кончит путь.
Бегущие валы скрипящий кузов
вздымают и колышут. Не уснуть,
когда летящий луч настолько узок,
что мчится дальше, через край, туда,
где в грохоте копыт и экипажей
желтеет лавка. Ранняя звезда
ее осветит. Различимы даже
книг корешки, офорты, строки, Рембрандт,
Шекспир, стоящий с живописцем рядом,
единые, как ты писал, не небом —
тоскливой нежностью людского взгляда.
Метаморфоза
…а превращенье,
оно свершилось раньше, в миг, когда
Терей стоял у корабельной мачты
и страсть его рождала в море волны.
За ними он стремился синим взглядом,
и стыли в бороде кристаллы соли,
а на корме стояла Филомела,
и стан ее под взглядами Терея
сгибался и клубился, словно волны.
А в космосе мерцали оболочки
удода, ласточки и соловья.
И синий взгляд фракийца бился в борт
в смертельной муке, что он сам не может
вобрать в себя те превращенья мира,
которые пригрезились ему
за волнами, кормой и горизонтом.
И губы прокусив до темной крови,
он чувствовал, как превращался,
но не в удода – в Прокну, Филомелу
и в самого себя. Бежали волны,
и брызги падали на триединый лик
с воинственными скулами, но… но
глаза его сияли женской лаской,
и волосы над нежными плечами
лились волною. Плоть перетекала,
словно песок в часах, и, как стекло,
блестела кожа. Боги, боги! страсть
сама осуществила превращенье.
А он… он даровал свободу птицам.
И, волны рассекая, плыл корабль
не к Фракии, но параллельно мифу.
Белая поэма
Сыны Божии увидели дочерей человеческих,
что они красивы и брали их себе в жены,
какую кто избрал.
Мы – раса беговых кровей,
мы – раса беговых пророчеств!
Спина к спине – куда длинней,
крыло к крылу – куда короче.
Земля есть полупроводник,
разгул архангельских зачатий,
ты помнишь, к небесам приник
и разорвался – в смерть – сохатый?
А сломленного жест ствола
спинного помнишь? Через миг —
ружейного. И пели в небе.
Прости, я не рифмую крик. 
