как кисти вместе свели.
И плещется огонек,
светлый, как после падучей.
А по ипподромам – конек
бесшумен. Ау, не задуйте!
Мне, может, огонь этот,
светящийся изнутри —
как к мамонту в яму по свету
ангелы с неба сошли.
И предок мой низколобый
задумчиво обмирал,
и тихо свистал глобус
в расширившихся мирах.
Ах, волосатая лапа,
проку не видя, повесь, —
я буду гореть, как лампа,
иль в – выстрел горит олень!
Мой белый друг, в простреленных мирах
не дай нам Бог с тобой соединиться.
Мне два оконца светятся в снегах,
да пара нот твоих стоит в зените.
И трассы песен стынут в небесах.
В природе крыл – соль высших пилотажей,
в природе звука – длиться, как по пляжу,
по лебединой шее – нараспах!
Почти Отчизна
«Сегодня музыка молчит сильней…»
G. H.
Сегодня музыка молчит сильней,
чем тишина вчера. Прозрачный дым,
как прежде, отдающий слабо коксом,
дождя не пересилит. Вновь прибой
преследует тебя случайной дружбой,
и с тонкостенных дач глядят грачи,
изображая то ли ноты, то ли
крылатые от старости часы.
Они одни и наполняют шумом
окрестность, воздух. Лишь они одни.
И эта жизнь становится заметней
и вдвое горше на губах, когда,
их закусив, следишь за Терпсихорой,
бредущей между отсыревших дач.
Но если б ты
возникла здесь, приманенная звуком
невнятных слов, то я бы смог,
пожалуй, смутно различить
не гул молчанья, и не образ явный
двух златокудрых ангелов на глади
витражного стекла, но то пространство,
что, отразив в двух направленьях жизнь,
плывет за мной в туманном примиренье,
как третий, лишний ангел за спиной,
одолевая то, что ни Улисс,
в Аид сошедший вместе с кораблем,
ни мы с тобой преодолеть не можем.
И если в памяти остался след
двух наших лиц, вглядевшихся друг в друга,
то, без сомненья, он теперь исчезнет.
«Вослед листве я потянусь, вослед…»
Вослед листве я потянусь, вослед
тем птицам, что ложатся в дрейф на Запад,
оставив штрих и в небе дымный свет,
оставив крик и платья легкий запах,
оставив плоский край без ничего,
и тот отныне отражает немо, 
