колышет борт пропоротый триеры,
и дрозд поет. Летит сквозь прядь дождя
шум колокола. Плоские места
обычно на себе не держат груза —
ни странника, ни памяти о нем,
как их не держит зеркало, теряя
след выдоха.
Но губы все ж живут,
и, отвернувшись от себе подобных,
в дождь расточают новое тепло,
слетающее с них подобно слову,
невнятному, горчащему…
И пусть
герой идет в высокоствольных соснах,
не оглянувшись, чтоб его оглядка
напрасно не удваивала путь,
пролегший весь меж верхним веком и
меж нижним, заштрихованными сеткой
дождя настолько часто, что теряться
всей жизнью в них уже намного проще,
чем в том, что дарит страннику пейзаж.
Из цикла «De Provence»
Альба
…и близок час рассвета.
Иди за мной! Не хочешь? Погоди!
Ты слышишь – песнь? Я ей скликал куда
пугливей птиц. Послушай, здесь, в груди,
она рождается, нетленна и чиста,
как взрыв звезды. Жизнь без нее пуста,
как флейта, что заброшена в пути.
Послушай, он – из ниоткуда, звук,
он серебрист и юн, как ты сама.
Но все ж созвучье состоит из двух
усилий – губ и пальцев, тех, весьма
тебе знакомых – так твоя тесьма,
лаская зренье, обостряет слух.
Ты медлишь? Но летит крылатый рой
прекрасных сильфов – снег или листва!
Единственный есть способ и простой
увидеть ангела – одеть в слова,
тогда-то он и явится, едва
прикрытый неземною красотой.
Смотри, уж платье прожжено сполна.
Долой же все! долой! – не в этом быть
тебе со мною, нет… одна волна
нездешней песни может нас укрыть
в мирах, где сможет с нами говорить
лишь – нимб звезды, сиянье и струна.
И там сама ты, полая, как ствол
свирели, ты познаешь Бога речь,
световзрывной и полнозвучный мол
архангельских молитв и горний меч.
И не крылом – двойной звездою плеч
ты поплывешь в нездешний ореол.
Ты поплывешь меж духов и террас
небесных фей, и ты поймешь тщету
земных надежд. И беспредельный глас
любви, познавшей твари нищету,
из сердца вырвется, чертя черту
нездешних блесков, как стекло – алмаз!
И ты все медлишь?..
Бертран де Вендаторн на обретение Донны
От донны я скакал назад.
Одною стали полосой,
одною огненной рекой 
