Андрей Тавров – Том 1. Ипподромы (страница 13)

рассвет лиловый и закат. Я в небо заглянул, и там река из пламени текла, невыразима и светла, в цветах и злаках по краям. И я расслышал хор светил, и мне невыразимый свет невыразимый слал привет и отсвет прямо в сердце лил. И я проник в бездонный свод, и я узрел, как ангел нёс на небо душу, как на плёс среди сияний и пустот — В невыразимой высоте свивалась, в ангелах, свирель, в невыносимой пустоте светилась факелом сирень. И, содрогнувшись, я отвел глаза. На берегу ручья ладья маячила ничья и огнекрылый вереск цвел. И я утратил и – обрел. И в ночь мою любви лучом сходила та, шумя плащом, чье имя – Я, чей ореол, как свечи возле алтаря, жег, не сгорая, словно в край огня входил незримый Рай, даруя и животворя. И красный волк скакал за мной всю ночь под синею луной, пылая золотой трубой, всю ночь, всю ночь бежал за мной. Я над седлом нес новый груз, и он преображался в свет, как то, чему на свете нет названья среди дольних уст. Она, как в дверь, вошла мне в грудь. Как перст последний одинок, как белый сорванный цветок, передо мной простерся путь. Она взглянула на меня, и очи детские ее родили заново мое сознанье из глубин огня.

Посылка

И жизнь, и свет, и Лик, и Рай спят в центре лиры до тех пор, пока не вынесет в простор их пенья звук за тонкий край.

Рак. Данте

Певец был смугл, певец был горбонос, и восемь ног его стремили тело. Под адским пламенем лицо ороговело, смертельным ядом наливался хвост. Лучами заливая медь волос, бессмертною косметикой блестело лицо с хвоста – смугл и многоголос, под каплей вечности свою он начал тему. Нет выхода из адова пожара — он приближает к телу светлый яд, но детский лик ему горит из жала. Когда самоубийственно горят петля иль ствол, в них скрытая, нам нищим не смерть, а песнь дарует Беатриче.