И нет конца. И вдоль пустых дворов
клубится пыль и раздается эхо.
В двенадцать ровно гаснут фонари,
по крайней мере, в памяти – таков
здесь способ разглядеть тебя: внутри —
на улице, где нету человека.
Гость
Не разберу, чем друг твой мне не по нутру…
Шум дождя. Вдоль чугунной ограды парка идут поэт и Чёрт.
Над ними мигает уличный фонарь.
Он выступил из моего романа,
словно из шара дождя, тумана —
странный магистр в дырявой кепке
с петушьим пером и в дождливой сетке
струй, что летели как будто мимо.
Рот был подкрашен, как слово мима.
Мимо рта пронесённую сигарету
мне перо напомнило, ибо вдето —
не в край берета, а, как с куревом туго,
плотник закладывает за ухо.
Как часто перья в минувшем веке,
двоясь, говорили о человеке
всего нажимом трёх пальцев – правду,
большую, чем перед смертью – брату.
Но паз их поющий, сколь же чаще
напоминал мне о двух летящих
любовниках (крылья – пера основа),
которые, за неименьем Слова,
там, где-то над нами, пока зимуем,
похожесть тел уточнят поцелуем.
И он спросил под огнём Эмпирея:
«Чего ты ищешь, меняя время,
минуя пространства? Зачем всё это:
движенье внутри и вовне предмета?
И этот Город, храмы, дорога?
Ты Бога ищешь? Совсем немного…
и даже неплохо, но всё же в сроке
и месте твоём – есть всё о Боге.
Но мешать тебе я не намерен. К тому же
я пред тобою легко раскину
дали, подворья, погосты, картины,
место, пространство. Есть суть и в полове —
чем больше себе ты испортишь крови,
тем лучше для всех. Только надобна смена —
речь от «я» в этой книге – нескромность, верно?
И хотя б иногда буду брать я в руки
нить твоего романа. Звуки
будут твои, но с моим масштабом,
мерой и мастерством. Глашатай,
такой, как я, все глубины места
лучше подаст, чем кольцо – невеста.
Ну, а поскольку в ходу тривиальность,
вспомним картину, и пусть реальность
восторжествует, коль я режиссёром:
как только ты найдёшь место, в котором
скажешь: вот истина человека,
Эль потеряешь ты. Что-то смеха
не различу. Если истина – благо,
ты, отказавшись, приятель, дашь маху.
Что выше, чем пребывание в Сути,
выбрав пространство и время в судьи?..»
Он уходил, расплываясь в тумане,
в весе, значенье, в фонарном обмане
мокрого света – в дождливые дали.
Плащ колыхнулся. Сухие дышали 
