ход Архангелов, легкий дух и дорожный прах
семь поющих Гармонии, златолетящих – насквозь,
несмолкающих нот, подпавших под дивный перст,
и я чувствую – ширь. Так страдальца вознесший крест
удлиняет до сердца Господня земную ось.
Тихо мачта вбегает в закат. За кормой – прибой.
За ним – горизонт и небо, где нам с тобой
в длинных пестрых аллеях, мелькая, летит листва,
где руно золотое рыжих волос и слова
обретают плоть и пыланье, прибой, аккорд
в сильном свете колен, где распахнут последний край
золотого хитона Жизни, захлестнут в Рай.
Где горячий глаз доплывает в последний порт.
Я Назона письмо. Я о том, как платье шумит
в пылком ветре, о том, что никто не будет убит,
что пронзает улиссовы кольца навылет стрела
превращений, что, вылетев из ствола
флейты нотой-наядой, – поет. И пространство бежит в два конца,
отраженное в зеркале вод иль в ничьем зрачке,
где уловлен Амур. Где Психея дрожит в сачке.
Где дыханье и тишь. Да круги золотого кольца.
Я вбегаю в простор, где бредет сквозь лазурь Филоктет,
я вбегаю в костер, превращаясь в мельканье и свет
там, где губ акварельных на чаше небесной печать, —
это птицы, две алые птицы в закате кричат.
Я Назона письмо, словно плат и заплата, поток,
золотая чащоба осыпанных пудрой волос,
мельтешение слова в закатном пожаре полос
и зажженный, как губы, с причала последний платок.
Лебедь
В рог трубит моя память и плачет мой стих…
Что за крик там вверху (не труба, а похоже), средь снега?…
Это горло не может быть кратким – в конце разбега
стон становится гулким и белым, как стон фарфора,
как неведенье плеч, не сдержавшее ни напора
золотого дождя, ни удара, ни просто звука!
Чем длиннее горло – тем больше рыданья в ноте,
золота – в перьях и белизны – в полете,
выстреливающем себя из крыльев свистящего лука.
Ты садишься на воду, отбросив, как отраженье,
все их законы – пернатое окруженье
Времени. Так вот (ладони – вперед!) дева
противится бронзе мужского тела,
но назавтра (взгляни!) они уж – замок объятья.
Ты рушишься в воду, два мига слив в Настоящем:
«не надо» – лап, и в объятье парящем —
крылья. Чтоб дева распалась – на лопасти, перья, платье.
Как несет балерина шар, что невидим для глаза,
ты замкнул перед грудью крылья – о, хрупкая ваза!
Задуваешь взмахом свечу, чей огонь – окончанье
алого клюва, трепещущего в звучанье.
О, эти нелепые аплодисменты!
Пощечина с двух сторон никому на свете!
Кружево, бьющееся в карете,
о подобие плача и холод шелковой ленты!
Так в бальной перчатке рука – в Твери ль, в Париже,
долго тянется с пола и не становится ближе,
белую вытянув ткань, устремясь к комоду,
где лежит револьвер – так ты садишься в воду!
Так на снегу я вижу – три алых пятна без крови —
клюв и две лапы. Так в сбитой за ночь постели
(выключив Время) – три положенья еле
накрашенных губ. И растворились брови.
Смертен ты, что поделать, белизна твоя всего чаще
для смерти предмет атаки, отчасти 
