и увидеть там слово и вспышку, сатиров, наяду,
первых ангелов, птиц, первых прах, что взметен у дороги,
глаз, косящий в дрожанье ресниц на звучанье
золотой и латинской строки. И в потемках прощанье.
И невинную деву, отразившуюся в единороге.
Над Вифанией лебедь летит, обгоняя себя самого.
По дороге торопятся двое, не слыша его.
Над Вифанией флейта кричит в голубой глубине,
крест пернатый летит широко и как будто во сне.
Он кричит от любви, он нарочно крыла распростер.
Это лапы в крови. Это белая жизнь впереди.
Это снега удар. Это алый разрыв на груди.
Это крылья в гвоздях, это перьев последний костер.
То, что ввысь унеслось, все теперь рассыпается в перья,
в золотые зрачки, в шорох лап на снегу, просто – в пенье.
В ослепительность взгляда, прощанье высокого крика.
Ничего не осталось – ни крыльев, ни звука, ни мига.
Ничего – кроме нас. Ничего – только сад, только веки
внутрь вглядевшейся розы. Разошедшейся в ветку и птицу.
Ты стоишь этим небом един и утратив границу
между ним и собой. И ее не отыщешь вовеки.
Эль
(поэма)
Вместо предисловия
Поэзия не нуждается в предисловиях. Она говорит сама за себя. Но этот случай особенный – перед нами необыкновенная форма. Не «сборник стихов», пусть объединенных сквозной темой, не поэма, в обычном смысле слова, не роман в стихах. И в то же время эти определения подходят к книге, которая сейчас впервые приходит к читателю. За пестрым многообразием глав, стилевых приемов, интонаций и размеров стоит одно – нелёгкий путь души, пробирающийся к свету через бесконечные коридоры, тропинки и заросли жизни. Над масками страшного хоровода проступают контуры Голгофы, увиденные немного по-булгаковски, но все же подлинной Голгофы, а не литературной, вымышленной. Голгофы, которая была в истории и осталась в ней как скрещенье всех дорог. Как у Данте, через поэму или скорее – серию поэм проходит загадочный женский образ. Расшифровывать его бесполезно, не нужно. Он живет только в своей недосказанности, таинственности, неуловимости. Поэма не предназначена быть легким чтением, она сложна, как сложна жизнь и мысль автора; в её поток включаются неисчислимые реалии, словно в реку, которая несет в себе всё, что успевают захватить её воды. Но воды эти текут не в «никуда». Они уходят в Море, туда, где горизонт земной незаметно сливается с небом.
Александр Мень
июнь 1984 г.
Красный фрагмент
Та радуга и жизнь – одно и то же.
Песни паломничества
Когда мы вышли – не помню. Не помнят рожденья
своего – даже волхвы. Наверно, текли мгновенья,
принимая форму воды или форму речи,
и я принял форму странника, словом, то,
о чем говорят: всё, кроме меня – на сто
ладов обступлю то, чем стал я, толкаясь в плечи.
Я много забыл, но снег… я запомнил снег,
из центра каждой снежинки глядел человек,
иногда их бывало много, иногда рядом
с глазами кружила только одна,
и ощущая в душе отсутствие дна
для взгляда, – я с нею встречался взглядом.
Звёзды вращались вверху, гудя сквозь раму
небес и чертя по очереди пентаграмму
то на тающем снеге, то на поющем песке,
мы всё чаще запрокидывали бледные лица к небу,
и взгляд встречал потолок. Но однажды… – ни у
кого из нас свет такой до сих пор не бился в виске —
звезда, утончая ночь до иголки,
взошла на востоке. И лужи вобрали осколки
лучей. И все мы тогда познали природу мрака,
поскольку всё остальное – погасло. И мы,
носильщики тел своих, – их выносили из тьмы
под эту звезду. И лаяла где-то собака…
И мы продолжили путь. Свистели бичи,
верблюды ложились в снег (по свидетельству очевидца),
вращалась звезда, и наземь текли лучи,
и тени светлели. Светлели – лица.
И наш караван являл собой ряд огней,
поскольку лица стали, как свет. А ночь – черней.
И мы пришли. В ночи мы встретили пастухов,
и звуки речи летели выше костров,
и звезда, вращаясь, спустилась на ясли,
и мы узнали младенца и деву. И я
с тех пор почти двадцать веков прожил в днях бытия —
и я их запомнил. Детали – угасли. 
