Андрей Тавров – Том 1. Ипподромы (страница 22)

Тихо звезды поют, словно хор над песком голубым. Тихо веки дрожат. Тень его уместилась под ним. Птицы шумно летят. Значит – время, и это рассвет. С неба движется свет, и он встанет навстречу в ответ. И запляшет с небес, как каскадом ступеней вода: Я с тобою отныне – навек, до конца, навсегда. В небе птица стоит. Ни назад не летит, ни вперед. Ни наверх и ни вниз. Будто крохотный розовый грот. В небе птица стоит, и горит под пером, горяча, освещая из сердца слепую окрестность, свеча. Над крылами звезда. Под ногами – земля и вода. И дорога легла вся в пыли навсегда, навсегда. В небе птица застыла, как дальний и розовый грот. В нем мерцает свеча. И течет стеарин из высот.

Tristia

Я, Назона письмо, покинуло дальний брег Эвксинский в час, когда яркий и пышный снег, приурочив к идам декабрьским свой хлад и пыл, вестью от лебедя к мраморной Леде плыл и ложился на свиток. И я, оглянувшись вспять, не привычной бухты лазурный зрело излом, но то, что летело, как после удара веслом. Лишь первый снег, один, и нельзя распять. Я устало плыть, почерк нести, вмещать в себя смыслы и буквы, устало нести печать. Так однажды нос устает разрезать волну, и замерзший перст теребить устает струну. Так вот та, которой не стоит ни лавр, ни век, в лабиринте времен в закоулок вошла иной — он похож на твой – колонной, розой, длиной, и у вас один минотавр, но несхожий снег. Я лежу, как лопасть бабочки, все в чертах, в дебрях светлой Эллады, в озерах ее, кустах, в разводах метаморфоз, в жужжанье горячих ос, в беготне карминной наяд и в потеках слез. Я лежу на скамье, на карте Империи, я вижу ясно, как входит росчерк в поток реки, как бежит волна по светлым буквам строки, — как мир и стихи смыкают свои края. Всех чудовищ, ламий, всех светозарных псов, всех русалок и дев полнолунных подводных снов, вижу Пана, Сирингу, наяд, близнецов, эвменид, златокудрую перепись лиц и темь ресниц — вся их жизнь, пестрея, бежит за края письма, припадая буквой к заливу, слезой – к весьма перепутанным тропам, сбегающим к понту, вниз. Я Назона письмо, я вижу, как сильный ветр морщит воду, как скатерть, сгибает ливанский кедр, как трепещет парус, назад завернув края — туда, где рождался мир. Где лежало я не свитком с латынью, но шумом иных начал — державным Словом, дыханием духа, днем, отделившим от мрака свет, утопая в нем. Удлиняясь платьем, разбившимся о причал. Меня больше нет – лишь сквозной золотой поток от начала времен до конца – через почерк строк, через светоч глаз, через мельницы пылкий круг, пролетая от понта – туда, в незакатный Юг и колыша тростник, и вращая звезду, судьбу, Пана шерсть раздирая прозябнувшей парой крыл, обращая – сквозь флейту – того, кто пел и любил, в закусившую алую – через века – губу. От начала дней до залетейских вод я – Назона письмо, карта мира, его исход, трепетанье ветвей, стриж над Троей, ресницы взмах,