под закрытыми веками. Долго стоит полоса
от упавшей звезды на просторе бесшумных небес.
Спит Иаков. Он спит, и он видит и сосны, и лес,
как река пробегает с Востока на Запад, и пыль
не стирают с нее. И задрав к зодиаку свой киль
проплывает фрегат, и гремят его пушки отбой.
И смещаются ангелы в ветре летучей толпой.
Спит Иаков в ночи, озаряемый ярким костром,
среди жизни темнея, раскинувшись алым крестом,
и восходит огромная лестница легче луча,
рассыпая каскады ступенек, коснувшись плеча.
Никого нет на ней. Никого ни вверху, ни внизу.
Темных век не открыв, он на землю роняет слезу.
Он встает, отряхнувшись, и лестницей долгой идет
вдоль ступеней и звезд. За луной чья-то флейта поет.
Он проходит пустыней и лестницей вдоль облаков,
он проходит (во сне ли?) ступеньки колючих веков.
И проходит один, никого не встречая в ночи.
Только виснут в кустах, как погасшие лампы, грачи.
И ступень за ступенью – как сердце кричит впопыхах! —
и коричневой тенью скользя в разрывных облаках,
он ломает тростинку в пространствах, где не были мы,
что одни отделяют сияние света от тьмы.
И три ангела с лирой навстречу плывут из высот.
И плывет-наплывает пернатый возвышенный флот —
голубые глаза, золотые овалы и прядь.
За плечами чудесная плещет пернатая кладь.
Он влезает в седло. Посылает верблюда вперед.
И сияет звезда голубая из створа ворот.
Сколько крыл у нее! Как бежит по ним алая кровь!
И ломается в ветре кустарник и движется бровь.
Он слезает с верблюда и входит, как в воду, в вертеп.
Тихо тает свеча. На столе абрикосы и хлеб.
Тихо жвачку жуют и солому роняют волы.
И Вселенная с краю лежит, освещая углы.
И сияет звезда, тихо дева с Младенцем сидит.
Он принес им – молчанье. На Деву беззвучно глядит.
И глядит на звезду он, и видит, что это одно —
луч звезды и сияние плеч сквозь ее полотно.
Это все же одно – небеса и пустыня, звезда.
Это все же одно – одиночество, парус, вода.
Не бывает другого, когда ты ступени прошел.
Это волосы в золоте, ясли. И сломанный стол,
и свеча у младенческих темных, сияющих глаз —
это все же одно. И луны дымно-красный топаз.
Это просто повсюду, повсюду, как ливень, как снег,
занебесных, разбитых и тяжких ступеней разбег.
Из любого колодца, со дна безымянных глазниц,
от копыт иноходца, из гнезд не вернувшихся птиц —
эта лестница всюду растет, словно дождь и восход,
словно лес и зерно, или пламя и кровли высот.
Это лестница, лестница здесь и вон там, у домов,
и на отмелях пляжа, в подвалах, во тьме тупиков.
Словно гриф и аккорды – ступени, что путник берет.
Это – жизнь, это лестница мертвого странника ждет.
И трещит, как бумага, и рвется на части костер.
Ангел белые лопасти, чтоб удержать их, простер.
Темный крест на песке. Спит Иаков, колеблется сон.
И он видит – дома тонкостенные, стаи ворон,
и он видит, как лебедь крестом улетает наверх,
безымянным, скрипучим крестом улетает навек.
И морской горизонт так открыт, как объятья, когда
только платье шумит, словно волны, и плещет звезда.
Ради Бога, не надо тоски, умиранья, утрат.
Рвется к небу костер, огнен, чист, переполнен, крылат.
