Андрей Тавров – Том 1. Ипподромы (страница 18)
Поземкой сребристой осыплет ветер
волхва, увязшего по колено.
От губ оленя морозный призрак
срывается в ночь, долетает до слуха.
Земля подвешена к нити в искрах,
бегущих от крыл золотого Духа.
Крестьянин ворчит, отгоняя деву
в цветастом платье, в шуршащем шарфе,
и царь Давид вновь возносит к небу
слово, рожденное в красной арфе.
Гори, не сгорай, свеча золотая,
звени, моя скрипка в ночи, ради Бога!
Еще я не умер! И пестрая стая
небесных гонцов у пещеры порога.
Еще мы идем – шут, охотник, актриса,
еще мы идем – дрянь, отребье эфира,
еще мы идем – чтоб Тому поклониться,
кем выгнуты лебедь, аорта и лира.
Рождество 1998
Золотое сердечко от тысячи лет
сквозь затылки веков и зеркал —
свет конечной свечи без особых примет,
волосок Лорелеи – накал.
Ангел твой пережжен, ангел твой прокажен,
взвешен воздухом комнаты, впал,
приворотом зажжен, криворотым рожден,
волосок Лорелеи – накал.
Мутной лютней влеком, как верблюда белком,
ох, и плох твой двойник, Гавриил,
никому не знаком, ни за чем, ни о ком —
перекресток крыла и могил.
Пригорюнясь, сидишь, синеглазую мышь
запустив за зрачок наугад —
хорошо ли живешь, за здорово ль грустишь,
в снегопаде пропав ни за грош.
Зелень глаз да кольца, брат мой снег, до конца,
брат мой звук, промотал, приумолк.
Я и вправду живой, брат мой свет, Боже мой,
крест звезды и хряща – брат мой волк!
Заверни ж вальтер-скотт в изукрашенный плат,
в Вероникин платок-тишину,
сунь в карман, где билет, до краев, коих нет,
и вдохни высоту, ширину.
А чтоб в коробе неба заблудшим волхвом
средь горячих лучей не пропасть —
свет зеленой звезды над нулем той версты —
огонек, прожигающий пясть.
Троя
Корабельная бабочка над спаленным городом: тулово, пятна.
Крылья скрипят – пружины атлетов вделаны в петли.
Новый троянский конь взлетает легко и мятно,
как рысий глаз Артемиды, пробитый хлопушкой в ветре.
Было яблочко золотое – стал пурпурный клубок,
размотался в копье и бицепс, без паузы и зазора.
С моря вьюга заходит, сечет, и падаль глотает волк,
размотавший свой вещий лоб посреди простора.
Нить идет, лиловея, назад, чтоб все снова начать.
Там, где царь ушел от копья – лишь гвоздь от картины —
сматывается узор, парит над пейзажем часть
гортани с торчащей стрелой, как замо́к квартиры.
Нить уходит в жар-колобок – эффект, как бельмо в глазах:
гекторы, крысы, локоть, мужеский натиск —
ввинчиваются в клубок, чтоб, скрутившись, Мальштрем иссяк
в игольном ушке, пробормотав: сатис.
Ледяному пейзажу, растаяв, перетекать в колбу. 
