мне больше не осталось – мочь.
Был белый ангел – стала ночь
в глазах, нырявших серой шлюпкой.
Не пой же, Мери, не пророчь,
трамвай летит, как парус чуткий,
что было ангел – стало шуткой,
все бред, все бестолочь, все ночь!
Моя маленькая леди,
помню детский твой оскал,
губы медленнее меди,
я их тоже целовал.
Помню весла, белый парус,
зоопарк и храп моржа
и консерваторский ярус,
где нам пела, ворожа,
флейта-жизнь, та, что отныне
не споет ни в лад, ни так —
ни за ангела в пустыне,
ни за клены в кринолине,
ни за полнолунный шаг,
ни за глаз горячей сини,
ни за век, ни за пятак.
Элегия в Москве
Над горбатым мостом хруст червонцев над нищей рекой,
в никуда пролетает трамвай с полоумной искрой.
В полнолунной стране черт чеканит на круге кадык,
«Ты сегодня умрешь…» – ничего, ничего, я привык.
А на правом плече саксофон, а на левом ружье,
а на правом крыле все туман, а на левом – твое
очертанье, живое еще в сумасшедших глазах,
искривляясь, стекает туманом в бездарных слезах.
Ты ушел от людей, от ствола и от шороха тех
ворожащих, летящих светлее небесных прорех,
что-то шепчущих губ, от ножа, от «прощай», от седин,
ты как волк без зубов, но зато совершенно один.
И бросает на мокрый асфальт, что ни ночь, что ни день
побелевший фонарь лишь тебя самого, а не тень.
Говорят, что есть жизнь, говорят, что есть свет без огня;
Боже мой, говорят, что ты – там, ни за что там не будет меня.
Что ни ночь я бреду в фонари и навстречу гостей дорогих
с красной решкой копейки в висках вполовину седых.
Я живу, я глотаю слезу, и я плющу стопу,
прислоняясь в ночи голубой к золотому столбу.
Только шорох афиш да убитая мокрая прядь.
Но ты жив, слышишь, жив все еще, и ты можешь пока
повторять,
прошептать белокурой реке, запахнувши худое пальто,
под дырявой звездой у моста, где не выплыл никто,
слабо губы кривя, арлекин, полоум, пилигрим, —
прошептать меж звездой и стволом (но не им, только, слышишь, —
не им!),
среди крыл голубых, среди цинковый крыш, фонарей —
гавриил-назарет, гавриил-горностай, габриэль…
У поворота
Паломничество волхвов. По мотивам Брейгеля
Белеет млеком звезд ханаанских
небо над головой без лавра.
Пьеро плутает в лесах голландских,
и скрипка его поет от ветра.
Бредут охотники, тает шапка
снежная на скрипучей ели.
Арлекина шуршит кружевами жарко.
Ах, алый кармин да мундштук свирели!
Река замерзла у дамбы. Юпитер
пылает, как на морозе полено. 
