Слишком рано для прощания.
Зачем мы покидаем Вентспилс?
Простреленная голова фонтана
смотрит с укоризной.
Цветные спины коров
остывают на ветру.
Никто не погладит
траурные бока сухогруза
с белым клеймом.
Мы покидаем Вентспилс.
Руки женщины
взбивают в мансарде подушку,
и она забывает твой затылок.
Ночной шепот
повис между рамами.
Город ускользает
из рук
как мелкая рыба.
И соль остается на чемоданах.
О главном
Когда меж огородов дач и вилл
бродило лето бедрами качая,
тебя любила я, и ты любил,
и шевелились лодки на причале.
И темный колебался водоем,
и ласточки так низко гнезда вили.
Мы шли на нерест – люди нас палили,
как двух блядей под красным фонарем.
Любимый, дерни, выдави стекло.
К чему нам пасторальные картины.
Гарпун держать ровней поможет спину,
согреет пульс электроволокно.
Пока на кафедре физических наук
какая-нибудь Белла или Ада
не зафиксирует реакцию распада,
стучи хвостом, мой серебристый друг.
«Сестра-сестра, далече ль до весны…»
Сестра-сестра, далече ль до весны?
Матрас Икея, простыни из бязи.
И эти предварительные сны.
И эти окончательные связи.
То звон в ушах, то колокольный звон,
В приметы веря, сами на примете,
Ты хочешь быть единственным, но третьим?
Ты будешь приходить ко мне в дурдом?
Сестра, зачем ты в этом венчике из роз?
Зачем ты кофе льешь на подоконник?
Читаю в гуще: остеохондроз
и Карпмана тоскливый треугольник.
Гараж
Из контурной карты изъята
мелеет река.
Теперь межоконная вата
несет рыбака.
Земли материнской отрада,
ограды столбы.
И серое небо над садом
валит из трубы.
Не нужен нам греческий ладан
и берег другой.
Могилою пахнет рассада,
гараж голубой.
«Все. Под глазами мешки и морщины…»
Все. Под глазами мешки и морщины.
В сердце опять пустота. 
