Андрей Стародубцев – Ключи от Рая (страница 1)

Ключи от Рая

Глава 1

Тайна старой фотографии.

Если есть путь — найдётся и идущий.

Серый осенний день накрыл центр Лондона плотной вуалью из тумана и шума проезжающих машин. Прохожие спешили по делам, кутаясь в пальто и приподнимая воротники, словно пытались укрыться не только от промозглой сырости, но и от самой атмосферы дня. Они изредка поглядывали на небо — туда, где тяжёлые тучи сгущались, выстраиваясь в замысловатые мрачные своды, будто над городом возводился призрачный средневековый замок, чьи свинцовые стены смыкались всё плотнее, грозя обрушиться на головы горожан дождем.

В этих торопливых взглядах читалась привычная лондонская покорность: дождь придёт, это неизбежно, и с этим ничего не поделать. Никто из прохожих не задерживал взгляд на окнах, не искал в них чьих‑то историй. А между тем в одном из них, почти затерянном среди одинаковых рам, застыл одинокий силуэт женщины.

Она стояла неподвижно, будто часть интерьера, сливаясь с полумраком комнаты. В её очертаниях было нечто неуловимо призрачное — будто она не столько существовала, сколько проступала сквозь реальность, как воспоминание, которое вот‑вот растает. Эта схожесть с призраком, что бродят по мрачным замкам в глухую полночь, рождала странное чувство: казалось, она не принадлежит этому городу — и в то же время неотделима от него, словно душа Лондона обрела человеческий облик и теперь молча наблюдала за суетой внизу.

Джессика Ховард стояла в кабинете мужа у окна фешенебельного особняка — того самого, где каждая деталь хранила отголоски их общей жизни: тяжёлый глобус из тёмного дуба с медной окантовкой — застывший свидетель дальних странствий, едва уловимый запах парфюма мужа, словно он все еще здесь, в своем любимом кресле, читает вечерние газеты. Она горько улыбнулась, ловя себя на мысли, что все еще можно вернуть...

Её взгляд скользнул по стенам — ряды картин, таких привычных, сливались в единую череду позолоченных рам — античные сюжеты, исполненные в духе строгой аристократической эстетики.

На одной из них нимфа скользила по мраморным ступеням к источнику, её полупрозрачные одежды струились, словно сотканные из лунного света; на другом — Аполлон в окружении муз замер в торжественном покое, словно благословляя этот дом. Эти картины не пробуждали в ней каких-либо чувств — в них она видела лишь холодную красоту, присущую коллекциям старых английских родов.

Но сегодня ей казалось, что глаза персонажей, застывших на полотнах, следят за ней с холодной насмешкой — будто немые свидетели, посвящённые в тайны дома, в каждую тень, прятавшуюся в его углах.

Джессика тяжело вздохнула и с явным облегчением оторвав взгляд от картины, снова повернулась к окну. Ее тонкие пальцы едва касались прохладного стекла, будто она боялась спугнуть старые воспоминания — они и правда готовы были растаять, как утренний туман над Темзой. Внизу, по-прежнему, суетились прохожие, сливаясь в монотонный поток и даже не подозревавшие, что за этим тонким стеклом на них смотрит та, чей мир только что рухнул…

Джессика невольно ловила взглядом каждого мужчину, надеясь узнать в нем мужа и невольно сравнивала их с ним — с его неторопливой походкой, привычкой поправлять манжету и тем особенным взглядом, от которого у неё когда-то замирало сердце.

Но тщетно, она чувствовала только холод стекла и пустоту внутри. Неужели для нее все кончено, неужели это финал? Три года, три полных надежд года, когда она была счастлива... Она на миг закрыла глаза и передней, словно в кинофильме, пронеслись яркие моменты их, с мужем жизни.

«Не такой уж большой срок, чтобы делать окончательные выводы, — подумала она, и в груди шевельнулось нечто похожее на протест против самой себя, — но и не маленький, чтобы понять: да, она была счастлива. По-настоящему. До последней минуты».

А потом взгляд её скользнул к столу мужа — к стопке писем, которые он так и не успел вскрыть, к серебряному пресс‑папье, слегка сдвинутому в сторону, будто кто‑то торопливо искал что-то среди бумаг и к одной единственной вещи, которой, как казалась была здесь лишней: к старой фотографии, пожелтевшей по краям.

Она лежала поверх папки, лицом вверх, и на ней был изображён мальчик лет десяти — в твидовом пиджачке, с чуть взъерошенными волосами, он стоял на фоне строгого английского особняка под свинцовым небом; в его взгляде читалась та самая смесь упрямства и затаённой грусти, какая бывает у детей, которым слишком рано приходится взрослеть.

Снимок выглядел почти буднично, словно случайный кадр из чужой жизни, но именно эта особенность и резала взгляд, как заноза, которую не сразу замечаешь — а почувствовав, уже не можешь игнорировать.

Джессика застыла, чувствуя, как по телу пробежал легкий озноб, не имевший ничего общего с прохладой стекла. Она не помнила этой фотографии, не знала этого мальчика; в семейном архиве не было ни одного снимка, где муж выглядел бы таким юным, таким… чужим. А этот кадр был словно тихим, почти незаметным щелчком чьей-то тайны — так защёлкивается замок на двери, за которой тебя больше не ждут. И теперь ей предстояло выяснить, кто его закрыл… и почему.

Убийство… Пожалуй, неправильно было называть это убийством, поскольку муж ещё жив. И всё же, глядя в больнице на его тело, опутанное проводами и капельницами, Джессика ощущала именно это — убийство, тихое и беспощадное, совершённое по чьей‑то жестокой воле.

С тех пор как это случилось, Джессика почти не выходила из дома. Прежняя жизнь не просто утратила все краски, она выглядела как холст, на котором безумный художник в приступе ярости, размазал картину, превратив ее в хаос. Теперь единственным цветом, который она различала, был тёмно‑красный — цвет крови, въевшийся в ковёр их с мужем спальни и в её память.

Она села в кресло, и старая кожа скрипнула под её весом, словно жалуясь на тяжесть её горя. Мгновение, на которое она прикрыла глаза, казалось, растянулся в вечность, а перед внутренним взором тут же вспыхнул вчерашний день, тот самый, когда всё случилось. Всё та же картина, застывшая, как кадр из плохого фильма. Фильма, который не хочется смотреть и, который ей никогда не забыть: тело её мужа на полу, словно сломанная кукла; вокруг его головы — тёмное пятно, расползающееся, словно живое; и маленькое отверстие в шторе от пули, аккуратное, почти незаметное, если не знать, куда смотреть.

Джессика во всем ценила чистоту и порядок, но спустя две недели, она так и не поменяла эти шторы, как и ковёр с пятном крови на полу, — напоминание о том, что она должна найти убийцу.

Полиция тщательно осмотрела место преступления, надеясь отыскать хоть малейшую зацепку, но не обнаружила ничего, что могло бы пролить свет на случившееся. Единственной уликой оставалась пуля, извлечённая хирургом из головы мужа. Однако она, словно храня упрямое молчание, не давала ни единой нити для расследования. Cмятая ударом о кость, она утратила следы нарезов ствола, микрочастицы рассеялись, а без оружия для сравнения даже безупречная улика становится просто куском металла.

Лежащая на столе мужа фотография не привлекла их внимания — но не могла оставить равнодушной Джессику. Она осторожно взяла снимок в руки. Мальчик на нём смотрел так, будто отчаянно пытался что‑то сказать, донести до неё какую‑то важную тайну. Снимок и правда был очень старым… Что он значил для мужа?

Джессика уже хотела вернуть фотографию на место, но вдруг её взгляд зацепился за деталь, которую она прежде не замечала: в руках у мальчика был старинный фолиант. «Деяния Одиссея: нерассказанные главы» — та самая утраченная редакция древнегреческого эпоса, которую в викторианскую эпоху отыскал в Италии увлечённый коллекционер.

В этой книге Одиссей был описан не столько благородным героем, сколько искусным мастером обмана — всегда на шаг впереди врагов, исчезающий без следа и оставляющий после себя лишь туманные намёки.

Муж приобрёл фолиант за баснословную сумму и хранил в специальном сейфе, подальше от чужих глаз, словно оберегая не как просто книгу, а некую сокровенную тайну. Почему эта фотография сейчас лежала у мужа на столе — не в альбоме, не в ящике, а именно здесь, на самом виду, словно нарочно выставленная напоказ? Будто он хотел, чтобы кто‑то её заметил. Джессика резко выпрямилась, сердце забилось чаще: фолиант… она должна немедленно проверить, на месте ли он.

Она бесшумно подошла к массивным книжным полкам, её взгляд скользнул по строгим линиям потрёпанных старинных томов с золотым тиснением. Пальцы едва коснулись шершавой кожи переплётов, словно пытаясь прочесть их секреты через прикосновение.

Она выбрала несколько книг, убрав которые ее взору открылась знакомая дверца тайного сейфа. Дрожащими пальцами, боясь ошибиться, Джессика набрала комбинацию из четырех цифр — код, который сразу сработал. Замок щёлкнул, поддавшись и дверца распахнулась… Внутри сейфа лежал тот самый фолиант — потрёпанный, с потемневшими от времени уголками и едва заметной, тиснёной эмблемой, смысл которой давно стёрся из людской памяти.

Джессика взяла его в руки осторожно, почти благоговейно — словно книга могла обжечь их, подобно раскалённым углям, или выпустить наружу нечто, что уже нельзя будет загнать обратно. Сев за стол мужа, она вдруг ощутила присутствие Мэтью Ховарда – будто муж стоял за ее спиной и пристально наблюдал за ней.