Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга вторая (страница 12)

Он сделал паузу, обводя взглядом зал. Казалось, он пытается запомнить каждое лицо — запомнить или оценить, кто из нас достоин жить дальше, а кто — лишь пушечное мясо.

— Каждый кадет по итогам дня будет получать оценку — от единицы до десятки, как в школе. Наставники будут выставлять ее за внешний вид и дисциплину, за работу на тренировках, за успехи в постижении Рунной Силы — за все. Оценка команды — сумма баллов, разделенная на число кадетов.

Он снова замолчал. Не могу сказать, что я был удивлен. Империя никогда не отличалась оригинальностью в придумывании способов стравливания людей между собой. Это все — просто новая вариация на старую тему. Divide et impera, как говорили латиняне. Разделяй и властвуй.

— Каждую субботу мы будем подводить итоги и присваивать места командам исходя из набранных ими средних баллов. Самый сильный кадет команды, занявшей первое место, выйдет на арену с самым слабым кадетом из последней команды в списке, первый из второй — с последним из одиннадцатой — и так далее.

По залу прокатилась волна возмущения — полушепот, сдавленные ругательства, резкие движения. И было от чего. Формула была до боли проста и беспощадна: сильные будут набирать Руны за счет слабых. Система не просто вознаграждала сильных и наказывала слабых — она истребляла слабых руками сильных, лишая их даже призрачного шанса возвыситься.

Несправедливость? Безусловно. Но удивительно эффективная несправедливость, если смотреть с прагматичных позиций. В идеальном мире сильные должны были бы сражаться с сильными, а слабые — со слабыми, но в этом случае погибнет слишком много лучших из лучших. А в нашем мире каждый поединок, каждая пролитая капля крови, каждая смерть использовались по максимуму.

Воевода не стал терпеть проявления недовольства. Он ударил нас Рунной Силой — без предупреждения, без видимых усилий. Мои виски пронзила острая боль, и ропот мгновенно стих. Не только кадеты — даже наставники, каждый из которых был как минимум десятирунником, вздрогнули от этой демонстрации силы.

— Суки! — с ненавистью прошептал Свят, и на этот раз локтем его толкнул я.

Я сдерживал гнев, ощущая, как пульсируют Руны на запястье, откликаясь на эмоциональный всплеск. Наш наставник Гдовский наблюдал за нами из-за спины воеводы с легкой усмешкой. Он не выглядел удивленным, скорее — довольным нашей реакцией, словно все шло по давно накатанной колее.

Воевода продолжил речь, но я его не слушал. Все важное уже было сказано, остальное — организационные детали, которые я проработаю позже. А сейчас мне нужно было принять главное: я должен быть лучшим. Каждую неделю. И запрятать жалость к тем, кого придется убить, в самый дальний угол сознания. Если их убью не я, то кто-то другой.

— Я приглашаю на трибуну Ивана Феофановича Борецкого! — воевода сошел с возвышения, и его место занял тщедушный седой старик, невысокий, с аккуратно подстриженной бородкой и залысинами, в строгом черном кителе.

Он выглядел как воплощение классического университетского преподавателя — только очков в тонкой оправе не хватало. Впрочем, они обнаружились у него в руках — профессор достал их из нагрудного кармана и водрузил на нос, прежде чем заговорить. Он с мягкой улыбкой оглядывал зал поверх стекол, и эта добродушная манера резко контрастировала с видом прославленного воеводы.

— Разрешите представиться: профессор Иван Феофанович Борецкий, заведующий кафедрой тварелогии Новгородской академии рунной магии, — его голос был удивительно мягким и вкрадчивым, словно у сказочника, читающего детям книгу на ночь. — Я знаю, что в ваших жилах кипит молодецкая удаль, вам не терпится покинуть душный зал, взять в руки меч и использовать Рунную Силу по прямому назначению. Но поверьте старому профессору: знания, которые вы получите сегодня, в будущем помогут спасти жизнь вам и вашим близким.

Этот человек говорил с нами так, словно видел в нас личностей, а не расходный материал для Игр. Одно это уже вызывало интерес, если не симпатию. Большинство кадетов заметно расслабились — интонации профессора действовали успокаивающе. Но я оставался настороже — слишком уж резким был контраст между ним и остальными наставниками. Слишком неуместной казалась его человечность в этом логове змей.

— Итак, что мы знаем о существах, которых уже столетиями называем Тварями? — задал риторический вопрос профессор и оперся на трибуну. — Давайте начнем с исторических азов, хотя они вам, безусловно, прекрасно известны.

На экране появилось изображение древней летописи с рисунками, на которых чудовища нападали на город. Рисунки были примитивны и одновременно ужасающи — древний художник, никогда не учившийся живописи, вложил в них свой первобытный страх, свое понимание чужеродности врага.

— Тысячу лет назад, во времена правления Новгородского князя Олега Мудрого, арии уже обладали Рунной Силой, но не использовали ее так, как мы сейчас. Не использовали, потому что почти не убивали подобных себе.

Голос профессора постепенно обретал гипнотическую силу — я невольно ловил себя на мысли, что хочу слушать дальше, хочу знать больше. Не имело значения, правда ли все то, что он говорил, или часть из этого была искусной ложью — сама манера изложения завораживала.

— Долгое время наши предки получали Руны в результате схваток на Тингах, убийств во время случайных драк, и воспринимали их как дар Единого. Никто не связывал убийства ариев с получением Руной Силы. Самые сильные воины обладали в лучшем случае несколькими Рунами. Их называли берсерками за силу, неутомимость и невероятную скорость передвижения в бою.

Я слушал, соотнося рассказ с тем, что слышал от отца и своего наставника. История была ничем не примечательной — стандартная версия из учебников. Но в голосе Борецкого было что-то особенное — какая-то неуловимая интонация, создающая впечатление, будто он рассказывает лишь часть правды, оставляя за кадром нечто важное, чем обязательно поделится в дальнейшем.

На экране появилась карта древней Руси с отмеченными красными точками местами первого появления Тварей. Они концентрировались вокруг крупных городов, словно эти создания целенаправленно атаковали не многочисленных животных, обитающих в бескрайних лесах, а именно скопления людей.

— Когда на Земле начали появляться первые Твари, поначалу их воспринимали как кару Единого, насланную на людей за грехи. Но их убивали. Боролись не на жизнь, а на смерть, потому что они вырезали целые города, — профессор сделал паузу. — Величие Олега Мудрого в том, что он стал первым новгородским князем, который понял, что для получения Рун арии должны убивать. Он построил систему подготовки бойцов, начиная с младых лет, которая работает по сей день, и которая всем вам хорошо знакома.

Голос Борецкого приобрел торжественные нотки, но в них сквозила едва заметная ирония, которую могло уловить только очень внимательный человек. И я ее уловил.

— Именно это позволило Новгородскому княжеству не только сохраниться, но и расширить территорию, которую мы сегодня называем Русью. За великие деяния и решающий вклад в спасение человечества Олега признали Первоапостольным Святым.

Историю Олега Мудрого я слышал, наверное, тысячу раз. Отец рассказывал мне ее на ночь вместо сказок. Учителя в школе повторяли ее в разных вариациях. Олег Мудрый — спаситель Руси, великий Новгородский князьи основатель нынешней Империи. Непримиримый борец с Тварями и создатель всего, что составляло каркас нашего общества. Не бог, но почти равный ему.

Я смотрел на его изображение на экране — величественного мужа с длинной бородой, увенчанного золотым венцом с выбитыми на нем Рунами — и думал о том, какова была настоящая цена его прозрения. Сколько жизней было положено на алтарь его великого открытия? Сколько мальчиков и девочек, подобных нам, без всякой защиты было брошено в мясорубку системы, прежде чем она стала способна противостоять нашествию Тварей?

— У вас вопрос, молодой человек? — профессор неожиданно прервался, заметив поднятую руку. — Прошу вас!

— Ингвар Полесский, — представился светловолосый голубоглазый парень, сидевший неподалеку от меня. — Я слышал другую версию истории, не такую благостную и гораздо больше похожую на правду. На самом деле Олега звали Хельги Грозный, он поклонялся Одину и не был святым. Как можно называть святым человека, который ради получения Рун приказал своим воинам вырезать всех князей-данников? Который ввел право первой ночи с рунным князем, чтобы рождалось больше рунников? Который…

— Который сохранил Русь, в то время, как прочие страны, правители которых были не столь решительны, полностью уничтожены Тварями! — грянул голос воеводы, и в зале воцарилась гробовая тишина.

Игорь Ладожский поднялся во весь рост, и его фигура внезапно показалась мне непропорционально большой, словно он раздулся от едва сдерживаемого гнева. Его лицо приобрело зловещее выражение, и шрам побагровел, став похожим на свежую рану.

— Если у кого-то возникнут вопросы подобного рода, вы сможете задать их лично мне! — голос воеводы звенел от ярости. — Сразу после занятий! А я решу — достойны ли сомневающиеся защищать нашу Родину!

Угроза была предельно ясной: те, кто сомневается, будут не просто наказаны — их уничтожат. Жестокость системы проступила сквозь тонкую маску цивилизованности, которую на нее пытались натянуть. Свобода задавать вопросы оказалась такой же иллюзией, как и все остальное в Играх.