Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга вторая (страница 14)

Среди изображений я заметил даже легендарного змея, которого победил двадцатирунник Егорий Храбрый, спасший тем самым Великий Новгород от полного уничтожения. Эту легенду знал с детства каждый житель Империи. Легенду, которая, возможно, была абсолютно реальной историей.

— Начнем с самых слабых Тварей, именно с ними вам предстоит встретиться с наибольшей вероятностью…

Голос профессора доносился до меня словно сквозь вату. Я смотрел на картинки, одна за другой появляющиеся на экране, и задавал себе вопрос: почему информация о Тварях засекречена? Почему арии не изучают их в школе вместо лис, медведей и прочих зверей нашего мира, которые никогда не представляли для нас такой опасности, как Твари? Почему арии связаны клятвой, которая запрещает раскрывать эту информацию даже своим детям?

Это не имело смысла. Было вне логики. Если мы действительно воюем с Тварями, то знание о них должно быть общедоступным. Каждый ребенок должен знать, как выглядит потенциальный враг, какие у него слабые места и как от него защититься. Так поступило бы любое общество, по-настоящему готовящееся к войне, к борьбе за выживание вида.

Но у нас все было с точностью до наоборот — информация намеренно скрывалась, даже от тех, кто должен был сражаться с Тварями. А затем юных ариев собирали на Играх, и в ускоренном темпе скармливали знания, которые должны были быть частью военной подготовки с первых лет жизни.

Я закрыл глаза, сопротивляясь сонливости. Перед внутренним взором возникли глаза Твари, с которой я сражался в клетке. Мне показалось тогда, что она смотрит не как животное, а как существо наделенное разумом. В ней не было слепой ярости, там было что-то иное, что я не мог считать точно.

Я должен докопаться до истины. Во что бы то ни стало. И я обязательно это сделаю, чего бы мне это ни стоило.

Глава 7

Еще одно убийство

Каменные стены Крепости вибрировали от непрерывного гомона тысячеголовой толпы, словно древний горн, раздуваемый дыханием сотен ртов. Вместо скромных столиков для голосования у подножия башни были подготовлены боевые арены — двенадцать каменных черных кругов.

Все мы собрались здесь ради одного — узнать результаты соревнований второй недели Игр. Семь дней, которые определили, кто из кадетов останется среди живых, а чьи изувеченные тела отправятся в огонь погребального костра.

Прошедшая неделя превратилась в бесконечную череду безликих дней, где каждый был подобен предыдущему, словно страницы одной и той же книги, читаемой снова и снова.

Утренний подъем до первых лучей солнца, когда мир еще дремал в объятиях ночи. Марш-бросок по лесным чащобам. Изнурительная тренировка, превращающая тело в налитый болью узел мышц. Бесконечные упражнения с холодным оружием, когда металл становился продолжением руки, и звон стали звучал в унисон с ритмом мерцающих на запястье Рун. А после обеда — монотонные лекции профессора Борецкого о тонкостях классификации Тварей, убаюкивающий голос которого клонил в сон. И каждую ночь — мои персональные охотничьи вылазки, ставшие темным ритуалом, утоляющим жажду риска и дарящим упоение от побед.

Лес за пределами Крепости стал моим храмом и моей исповедальней. Охота на монстров превратилась в своеобразную терапию — я убивал их столько, что давно сбился со счета. Их иссиня-черные туши усеивали окрестные чащи, словно темные цветы зловещего сада. С каждым вечером приходилось уходить все дальше от стен Крепости, пробираясь в самое сердце древнего бора, где еще оставались Твари, не успевшие спастись от моего клинка.

Ночная охота заострила мои ощущения — я различал малейший шорох в траве, улавливал тончайшие оттенки запахов, видел в темноте так, словно ночной лес был залит светом полной Луны. Руны изменяли меня неумолимо и необратимо. Я страшился этих изменений, постоянно прислушивался к себе, но не противился им, воспринимая их как неизбежную плату за обретение Рунной Силы.

Профессор Борецкий методично погружал нас в свою стихию — классификация Тварей. Мы постигали их иерархию, изучали анатомию до мельчайших подробностей, запоминали уязвимые места каждого вида. Днем я анализировал их на схемах и рисунках, а ночью видел воочию.

Твари, подобные той, которую я убил в клетке, больше мне не попадалась. Все другие создания были лишь бледными копиями, механическими марионетками, движимыми простейшими инстинктами: охотиться и убивать. И в этой примитивности таилась опасность — они были предсказуемы, но никогда не отступали.

Монотонная рутина затягивала нас в свои железные объятия, превращая существование в бесконечный цикл одинаковых действий. От этого механического бытия нас должен был вырвать предстоящий Отбор. Хотя называть его следовало бы иначе — узаконенной резней, санкционированным убийством, ритуальным кровопусканием. Древним словом «жертвоприношение», за которыми скрывались страшные реалии нашего прошлого.

За неделю я полностью реорганизовал нашу команду. Изучил каждого кадета, словно открытую книгу, в которой можно прочесть и сильные стороны, и слабости, и скрытые страхи. Я поделил команду на семь отделений по десятку бойцов, назначив во главе каждого лучших.

В число десятников не вошли ни Свят, ни Ростовский, ни Вележская. Это было сознательное решение — я не хотел позволять им создавать собственные группы влияния и контролировать кадетов напрямую. Они были слишком амбициозны для роли младшего командного состава, и слишком умны, чтобы довольствоваться вторыми ролями. Каждый из них видел себя командиром, и эту жажду власти нужно было держать под контролем.

Дрессировка команды проходила без скидок на усталость или слабость. Я требовал выкладки на сто процентов, полной самоотдачи, когда каждый удар мечом был вопросом жизни и смерти. Большинство подчинялись командным окрикам и пламенным речам, прогнувшись под моим ежедневным прессингом. Но находились и такие, с кем приходилось разговаривать на более понятном языке — языке силы.

Физические аргументы оказались наиболее убедительными и универсальными. После нескольких показательных разборок с зачинщиками мелких бунтов, команда обрела необходимую сплоченность. Страх стал цементом, скрепляющим нашу группу — способ примитивный, но весьма эффективный.

К моему удивлению, Ростовский исполнял приказы беспрекословно, общаясь со мной подчеркнуто вежливо. В этой показной учтивости сквозило плохо скрываемое соперничество — я постоянно видел в его глазах холодный расчет, словно он прикидывал оптимальный момент для удара в спину. Его располагающая улыбка была маской, за которой таился хищник, терпеливо выжидающий момент для атаки.

Вележская превратилась в ледяную статую. Она исправно посещала построения, следила за дисциплиной среди девушек, поддерживала во всем, но смотрела сквозь меня, словно я перестал для нее существовать. А все тепло и симпатию выплескивала на Свята, расцветая подобно подснежнику на весеннем солнце, когда он появлялся рядом.

Этот театр одного актера забавлял и раздражал одновременно. Каждое утро после возбуждающих снов я остро жалел о решении отвергнуть девчонку. Регулярный секс был бы весьма полезен для снижения агрессии, которую я реализовывал, охотясь на Тварей. Вынужденное воздержание изнутри точило не меня одного — я видел голодные взгляды, которыми обменивались парни и девушки во время тренировок.

Сексуальная неудовлетворенность усиливалась с каждым днем, и кадеты образовывали пары, ища утешения в объятиях друг друга. В этих союзах смешивались искренние чувства и желание сбежать от реальности, хотя бы на время забыв о смертельной опасности, которая висела над нами дамокловым мечом.

Строгие запреты наставников пока сдерживали напор, как дамба сдерживает весенний паводок. Но я понимал — вскоре плотина рухнет, и тогда ночной лес превратится в огромный бордель под открытым небом, где чувственность смешается с отчаянием, а страсть начисто сметет страх перед наказанием.

Гдовский предоставил мне полную автономию, храня загадочное молчание о критериях оценки работы кадетов. Он строго следил лишь за соблюдением расписания, но начисляемые ежедневно баллы держал в строжайшем секрете. Это была азартная игра с неизвестными правилами и невидимыми картами, ставкой в которой была чья-то жизнь.

Каждый вечер я видел, как наставник что-то записывает в толстом гроссбухе, но попытки выяснить систему оценок разбивались о его невозмутимый взгляд. Неведение становилось дополнительным инструментом давления — мы работали вслепую и выкладывались по полной в надежде не оказаться в рядах аутсайдеров.

Князь Ладожский медленно поднялся на возвышение, прервав поток моих мыслей. Его могучая фигура отбрасывала длинную тень в лучах заходящего дня, тень, которая казалась физическим воплощением его власти.

— Добрый вечер, будущие воины Руси! — произнес воевода, и его голос прокатился над площадью, заглушив шум. — Пришло время подвести итоги и узнать, кто достоин продолжить путь ария, а кому суждено стать удобрением для матушки-земли.

Три громадных экрана на стене Башни ожили, демонстрируя турнирную таблицу. По прихоти судьбы или злой иронии небес наша команда с номером семь оказалась на седьмой позиции. Весьма посредственный результат, который грозил большими неприятностями в ближайшем будущем.