Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга вторая (страница 16)

Это был риторический вопрос. Мой путь был предопределен в момент рождения, и свернуть с него уже невозможно. Я должен идти вперед, убивая и изменяясь, превращаясь в то существо, которое требовала Империя. Которое требовала война с Тварями. В существо, которым я был обязан стать для достижения своей цели — мести Апостольному Роду Псковского.

И пусть Единый смилуется надо мной, когда я дойду до конца этого пути и увижу в зеркале то, во что превратился.

Глава 8

С первого взгляда

Ночь опустилась на лагерь подобно исполинскому чудовищу — медленно и неотвратимо, беззвучно пожирая последние лучи заката. Тьма стекала с вершин деревьев густыми потоками, заполняла низины и пустоши, просачивалась между палатками, обволакивала хлипкие деревянные изгороди. Ее дыхание веяло холодом, колким и острым, как стальное лезвие.

Я сидел у костра, наблюдая за гипнотическим танцем пламени. Языки огня извивались и трепетали, словно живые существа, пытающиеся вырваться из плена горящих поленьев. Их отблески играли на моих руках, и мне мерещилось, что это кровь — кровь тех, кого я уже убил, и тех, кого мне предстояло убить на моем пути к свершению обета мести.

Хруст веток за спиной резко выдернул меня из размышлений. Я не обернулся — третья руна давала обостренное восприятие опасности, а приближающийся человек не излучал угрозы. Турисаз на моем левом запястье слабо мерцала в такт биению сердца.

— Где тебя носит? — беззлобно проворчал я и только потом повернул голову.

В колеблющемся свете костра стоял Ростовский. Пламя выхватывало из темноты его атлетическую фигуру, вычерчивая резкий профиль лица. Оранжевые всполохи играли на скулах, отражались в глазах и превращали их в два темных омута с плавающими в глубине огнями.

— Сегодня тебя прикрою я, — сказал княжич, подходя ближе. Он двигался с плавной грацией хищника, словно большой волк, вышедший на ночную охоту. — Свят попросил его подменить.

Я постарался сохранить лицо бесстрастным, но в груди болезненно кольнуло. Вот так, значит. Теперь Свят избегает меня и присылает вместо себя другого. После того, как я убил на арене его школьного товарища, мы отдалялись друг от друга как две галактики в расширяющейся вселенной.

— Присаживайся, — я пожал плечами и подвинулся, освобождая место на бревне.

Я намеренно говорил спокойно, не показывая, как сильно задел меня поступок Свята. Не хотел выглядеть слабым, даже в такой малости.

— Спасибо, — Ростовский опустился рядом, и некоторое время мы молча смотрели на танцующие языки пламени.

Неловкая пауза затягивалась, но говорить мне не хотелось. Да и не о чем было — все, что касалось работы с командой, мы обсуждали каждый день на тренировочной поляне, разбирая ошибки и составляя планы. Сближение через откровенность? Не на Играх. Не с Ростовским, за каждым словом которого могла скрываться ловушка, а за каждым жестом — удар в спину.

— Ты принимаешь убийства слишком близко к сердцу, — тихо произнес Юрий, нарушив молчание. Его голос звучал удивительно мягко, почти по-отечески, словно он был наставником, а не конкурентом в смертельной игре. — Это деструктивно и даже опасно для психики.

Я повернулся к нему, изучая выражение лица парня. В неровном свете костра оно казалось вырезанным из старой кости — с резкими, угловатыми чертами, но не лишенными своеобразной красоты. Глаза Ростовского, темные и глубокие, отражали пламя, но за этим отражением таился холодный расчет и безудержная жажда жизни.

— Зато ты убил того парня без колебаний! — я парировал, не позволяя мягкости Ростовского усыпить мою бдительность.

Я помнил, как хладнокровно Юрий зарезал кадета из своей команды только для того, чтобы получить вторую Руну. Помнил его актерскую игру, с помощью которой он прикрывал обман.

— Ты ошибаешься, это далось мне нелегко, — возразил Ростовский. — Но он сам попросил меня об этом — хочешь верь, хочешь нет! Отличие между нами лишь в том, что ты убиваешь в рамках правил, а я — нарушая их. Но результат один и тот же — кадеты гибнут, а мы получаем свои Руны!

Ростовский внезапно подался вперед, схватил меня за плечи и требовательно развернул к себе. Его пальцы впились в мои мышцы с неожиданной силой — Руны давали ему мощь, которую невозможно было недооценивать.

— Я не ударю в спину! — заявил он, пристально глядя мне в глаза. — И не предам, пока действует наш уговор!

Наши лица оказались так близко, что я чувствовал его горячее дыхание на своей коже. В голосе Юрия звучала странная, почти болезненная искренность, которая больше подходила исповедующемуся грешнику, чем прагматичному участнику Имперских Игр. Казалось, для Ростовского эти слова значили больше, чем просто союз двух чистокровных ариев.

— А если мы окажемся на Арене… — начал я, не отводя взгляда.

— Постараюсь убить, — перебил меня Ростовский, и на его губах промелькнула горькая усмешка. — Как и ты — меня!

— Зачем ты говоришь мне все это? — спросил я и поднялся на ноги, освобождаясь от тяжелых объятий.

Рунная сила клокотала в моих венах, требуя выхода, словно запертое в клетке дикое животное. Три руны на запястье полыхнули ярче, реагируя на мой эмоциональный всплеск.

— Хочу, чтобы ты доверял мне, — Юрий тоже встал. Наши силуэты отбрасывали длинные тени, которые сплетались и расходились в такт пляске огня, словно ведя свой собственный, потусторонний танец. — Нам нужно изменить тактику, иначе — не выжить!

Я невольно признал правоту Ростовского. У меня самого уже были мысли на этот счет, и даже план, слишком жестокий и циничный даже по меркам Игр. Он предполагал разделение команды на тех, кому суждено выжить, и тех, кому придется погибнуть.

— Давай поговорим об этом завтра, ладно? — я отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Мне нужно было подумать обо всем в одиночестве, привести мысли в порядок и принять, что Свят намеренно избегает моего общества.

— Удачной охоты! — пожелал Ростовский, и мне почудилась в его голосе нотка искреннего уважения.

— Спасибо!

Я развернулся и шагнул во тьму, ощущая спиной пристальный взгляд Ростовского. Разговор с ним одновременно тяготил и странным образом успокаивал. Я чувствовал, что княжич говорил правду — по крайней мере, сейчас. Наш союз, пусть временный и хрупкий, был реален.

Лес встретил меня прохладой и темнотой, такой глубокой, что даже кошка не смогла бы в ней ничего различить. Но я видел — третья руна наделила меня зрением ночного хищника. Деревья обступали меня, как безмолвные стражи, храня тайны дикой чащи. Я бежал между ними, чувствуя, как ветви хлещут по лицу, как колкие еловые иголки впиваются в голые плечи, как мхи и лишайники скользят под ногами.

Я мчался сквозь ночь, словно некая сила тянула меня за собой, не оставляя выбора — древняя, мощная, неумолимая, как сама судьба. Быть может, это Руны толкали меня на охоту, требуя новых жертв, новой силы. А может, та часть моей души, которая еще оставалась человеческой, искала на этих диких тропах утешения, которого уже не могли дать ни братчины, ни разговоры у костра.

Возле ручья, который стал моим личным рубежом, отделяющим мир людей от мира Тварей, я остановился. Слабый лунный свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, серебрил воду, делая ее похожей на текучую ртуть. Я быстро разделся, аккуратно сложил одежду в корнях старой сосны и взял в руку меч.

Ладонь охватило знакомое покалывание, когда рунная сила устремилась по клинку, словно молния по громоотводу. Сталь засветилась мягким золотистым светом, отразившись в темной воде яркими разводами. Обнаженный, с мечом в руке, я был воплощением привычного образа наших далеких предков — ария, вышедшего на тропу войны. Три руны на моем запястье пульсировали, подсвечивая кожу изнутри, словно в моих венах текло не что иное, как жидкое золото. Моя Рунная Сила привлекала Тварей так же, как свет фонаря манит ночных мотыльков.

Я углубился в чащу, где тени были гуще, а звуки — тише. Здесь мне не нужны были глаза — третья руна, Турисаз, позволяла ощущать присутствие Тварей, как радар, улавливающий малейшие колебания эфира. Я двигался бесшумно, словно призрак, скользящий по воздуху — ни одна ветка не треснула под моими ногами, ни один лист не зашуршал.

Внезапно до моего слуха донеслись звуки, заставившие меня замереть на месте. Частые женские стоны, перемежающиеся низкими мужскими, не оставляли сомнений в том, что происходит в нескольких шагах от меня. Я бесшумно двинулся на звук и остановился как вкопанный, укрывшись за густыми ветвями молодой ели. То, что я увидел, заставило мое сердце забиться чаще, а кровь — прилить к той части тела, которая определяет мужскую природу.

На небольшой лесной полянке, в пятне лунного света, слились в объятиях две обнаженные фигуры. Девушка оседлала парня и ритмично двигалась на нем, запрокинув голову, так что ее длинные густые волосы колыхались, доставая до бедер партнера. Парень смотрел на нее, приподняв голову над землей и обхватив ладонями ее тонкую талию. Мышцы на его плечах напряглись, а таз устремлялся навстречу девчонке в такт с ее стонами.

Я почувствовал, как к моим щекам приливает жар, а в паху разгорается огонь, не имеющий ничего общего с рунной силой. Это было куда более древнее и сильное чувство — вожделение, с которым не могли совладать ни разум, ни воля, ни знание о том, что подобные слабости непозволительны в мире, где выживает лишь сильнейший.