Андрей Северский – Ветеринар для драконов (страница 7)

Она подала ему лист плотной серой бумаги. На нём проступили семь пустых квадратов и знак Палаты.

— Ограничение на семь дней. Вы можете наблюдать пациентов в пределах Палаты, задавать вопросы, проводить бесконтактный осмотр и предлагать проверяемые версии. Касаться пациента — только с его согласием и в присутствии назначенного лекаря или смотрителя. Назначать вещества, тепло, холод, заклятия и изменение размера запрещено. Все выводы записываются вместе с основаниями и альтернативами.

— А после семи дней?

— Совет решит, выдворить вас, заключить или допустить к испытанию.

— Куда выдворить, если вы не знаете, откуда я пришёл?

— Именно поэтому заключение пока проще.

Михаил перевернул лист. На обороте была строка мелких знаков.

— Что я подписываю?

— Ничего. Вы не читаете на общем письме. Это моя ответственность.

— Тогда почему вы это делаете?

Внизу открылись двери. Служители везли Тирра на широком настиле. Медный дракон был уменьшен до размеров лошади; больное крыло поддерживала сложная перевязь. Рядом шла невысокая девушка с растрёпанной косой и ящиком пробирок. Она спорила с распорядителем, размахивая мешочком серого порошка.

— Потому что Тирр не сломал крыло, — ответила Аэла. — И потому что Роха собирались лечить с другого конца.

— Это аргументы за изменение первичного осмотра. Не за меня.

— Верно. За вас есть один аргумент: после удачи на площади вы решили, что уже понимаете чужое тело. Через час позволили факту опровергнуть вас вслух. Второе для Палаты полезнее первого.

Михаил посмотрел на семь квадратов.

— Мне нужен способ вернуться домой.

— Северная стена ведёт только за пределы Астэра. Но в Палате хранятся записи о переходах через жар-жилы. Доступ к ним даёт глава Палаты.

— Кто глава Палаты?

— Архонт Варгет Тарн. Он не любит невозможных людей, особенно тех, кто создаёт прецеденты.

— А вы?

— Я не люблю непроверяемые утверждения.

Она протянула ему тонкий угольный стержень.

— Поставьте знак, если принимаете ограничения добровольно. И прочтите их своими словами.

Михаил перечислил все пункты, добавив, что согласие пациента можно отозвать в любой момент. Аэла не поправила. Он поставил неровный крест в нижнем углу.

Первый квадрат на листе вспыхнул медным светом.

— Один день уже начался? — спросил Михаил.

— С момента вмешательства на площади.

— Очень по-вашему.

— Вы пока слишком мало знаете, чтобы понимать, что у нас «по-нашему».

Снизу донёсся голос Тирра:

— Михаил! Если ты заключён, потребуй камеру рядом с кухней!

Девушка с пробирками подняла голову и увидела их.

— Это он? — крикнула она Аэле. — Чужак, который спросил, что было до судороги?

— Кира Шов, — тихо сказала Аэла. — Ваша первая назначенная надзирательница по веществам. Не соглашайтесь пробовать ничего, что она назовёт почти безопасным.

— Я слышу! — возмутилась Кира.

— На это и рассчитано.

Кира уже взбегала по лестнице, прижимая к груди ящик. За ней, тяжело ступая по настилу, двигался Тирр. Оранжевое свечение под его чешуёй стало слабее, но не исчезло.

— В пробе почти нет меди, — сказала Кира ещё до приветствия. — У медного дракона. Зато есть след от связующей глины, которой в корме гонцов быть не должно. Если это не ошибка чаши, у нас либо невозможный пациент, либо очень возможное воровство.

Аэла взяла пробирку, не касаясь пробки.

— Сколько проб?

— Одна.

— Значит, пока у нас одна проба.

Михаил невольно улыбнулся.

— Что? — спросила Кира.

— Ничего. Начинаю учить местную норму.

На другом конце зала служитель снимал со стены табличку медного цвета. Под ней обнаружилась тёмная полоса старого камня, будто знак висел там гораздо дольше, чем сама Палата хотела помнить.

Тирр проследил за взглядом Михаила.

— Завтра утром мне снова на маршрут, — сказал он.

— Нет, — одновременно ответили Аэла, Кира и Михаил.

Дракон вздохнул, выпустив тонкую струйку дыма.

— Семь дней, — сказал он. — К концу недели либо вы меня вылечите, либо я вылечусь от лекарей.

Михаил сложил серый лист и убрал во внутренний карман куртки. Семь дней ограниченной практики. Семь дней до решения человека-дракона, который мог знать дорогу домой. И уже один пациент, в организме которого отсутствовало то, что должно было определять саму его породу.

На стене за спиной Аэлы цветные силуэты стояли ровными рядами. Теперь Михаил видел в них не только знания, накопленные веками, но и ловушку: если название колонки становилось диагнозом, пациенту оставалось лишь правильно в неё поместиться.

Тирр, судя по пробе, помещаться не собирался.

Глава 3. Медный голод

К утру Михаил узнал три вещи. В Астере не существовало кофе, спать на лавке в комнате для младших служителей было не лучше, чем в ординаторской, а Кира Шов считала рассвет подходящим временем для забора крови.

Она поставила на стол две прозрачные трубки. В одной темнела вчерашняя проба Тирра, вторая была пустой.

— Первая могла соприкоснуться с чашей остывшей жилы, — сказала Кира. — Могла быть плохо промыта игла. Могла ошибиться я.

— Вы часто начинаете разговор с перечня собственных ошибок?

— Только когда рядом Аэла.

Инспектор стояла у двери и читала серый лист с ограничениями Михаила.

— Рядом со мной ошибки не исчезают от молчания, — сказала она.

Тирр занимал почти всю смотровую площадку. За ночь он снова увеличился, но не до настоящего размера: лежал, свернув хвост вдоль края, и раздражённо следил, как служители раскладывают ремни перевязи. Правое крыло было приподнято на войлочных валиках. Оранжевые вспышки под чешуёй возникали реже, однако при каждом глубоком вдохе пальцы крыла подрагивали.

— Я готов к полёту, — заявил он.

— Нет, — сказала Аэла.