Андрей Северский – Ветеринар для драконов (страница 4)

— Михаила Лаврова доставить отдельно.

— Куда? — спросил он.

— В Палату.

— Для проверки права практики?

— Для начала — личности, происхождения и способа проникновения в закрытый город. Затем обсудим незаконное вмешательство, оскорбление служителя и побуждение казённого гонца к укусу.

— Я сам придумал про укус, — не открывая глаз, сказал Тирр.

— Это будет записано.

На запястьях Михаила сомкнулась мягкая на вид лента. Она сразу затвердела, будто стала частью камня. Он дёрнул рукой — безрезультатно.

С края площади донёсся звон. Золотистые прожилки в плитах вспыхнули одна за другой, и далеко под городом прокатился гул огромной печи. Драконы на башнях одновременно повернули головы к северу.

Аэла заметила его взгляд.

— Жар-жилы, — сказала она. — На них стоит Астэр.

Михаил посмотрел на Тирра, у которого под медной чешуёй ещё тлело болезненное оранжевое свечение.

Если город стоял на том же огне, который только что свёл судорогой крыло гонца, падение могло быть не случайностью и не отдельным диагнозом.

Но спросить он не успел. Лента потянула его к арке, а за спиной распорядитель уже диктовал писцу первую строку протокола:

— Неизвестный лекарь. Без школы, рода и разрешения. Задержан при пациенте.

Глава 2. Табель пород

Палата чешуйчатого попечения пахла нагретым камнем, мокрой шерстью и чем-то аптечным, горьким, от чего Михаилу вспомнился процедурный кабинет после ночной смены. Сходство заканчивалось у дверей. Одни здесь были человеческого роста, другие поднимались до потолка, а третьи начинались на уровне плеч и уходили вверх, к галереям, по которым мог пройти дракон.

Лента на запястьях снова стала мягкой только в комнате без окон. Служитель снял её, отступил за порог и закрыл каменную створку. Михаил остался один перед столом, тремя стульями разной высоты и стеной, расписанной рядами цветных силуэтов.

Силуэты были похожи на анатомические таблицы, если бы анатомию составлял геральдист. Медные, серебряные, чёрные и синие драконы стояли в строгих колонках. Под каждым тянулись строки знаков. У некоторых рядом были изображены чаша, клещи или перевязь; возле двух — перечёркнутый нож.

Михаил подошёл ближе. Изображения различались не только цветом. Длина шеи, число гребней, форма крыла, строение лап — всё это могло иметь смысл. Но фигуры были расставлены сверху вниз, и чем ниже находился дракон, тем проще становились нарисованные рядом инструменты.

Вошла Аэла. Теперь без плаща, в серой рабочей куртке с застёжками на левом боку. Она положила на стол его телефон, ключи и пластиковый бейдж.

— Эти вещи не содержат известного заклятия, — сказала она. — Но и назначение их не установлено.

— Телефон разрядится через день. Сейчас от него всё равно мало пользы.

— Он назвался телефоном, когда писарь коснулся боковой кнопки.

— Бывает.

Аэла не села.

— Имя?

— Михаил Сергеевич Лавров.

— Вы уже называли первое и последнее. Зачем вставили третье?

— Имя отца. У нас так принято в официальном разговоре.

— Родовое право передаётся от отца?

— Нет. То есть когда-то фамилия обычно передавалась, но врачебное право — точно нет. Я учился, сдавал экзамены и получил диплом.

— Которого при вас нет.

— Который вы не сможете проверить, даже если он окажется в моём рюкзаке.

— Рюкзак тоже не найден.

Аэла разложила вещи в линию, будто они могли дать более последовательные ответы, чем владелец.

— Как вы прошли Северную стену?

— Не проходил. Я вышел из двери клиники и оказался на вашей площади.

— Дверь перенесла вас между мирами.

— Я не говорил «между мирами». Я сказал только то, что видел.

Она впервые чуть заметно кивнула.

— Хорошая привычка. Редкая среди людей, заявляющих о невозможном.

— Я ничего не заявляю о причине. Но если у вас есть Москва, автомобили, спутники связи и ветеринарные академии, то вы очень тщательно их прячете.

— У нас есть три Москвы в старых дорожных перечнях. Все — деревни рудокопов. Ни одна не обучает лекарей.

Михаил опустился на обычный человеческий стул. После площади ноги наконец напомнили, что последние часы он провёл на смене, а потом бежал к упавшему дракону.

— Что с Тирром?

— Жив. Разрыва теплового рисунка нет. Кира взяла минеральную пробу.

— Значит, перелома не нашли?

— Я сказала: разрыва рисунка нет. Вы снова торопитесь перевести незнакомое наблюдение в знакомый вывод.

Он принял укол, потому что заслужил его.

— Справедливо. Само падение могло повредить кость иначе. Как он сейчас?

— Боль уменьшилась. Крыло фиксировано в выбранном им положении. Ваша осторожность оказалась полезной.

— Это прозвучало почти как благодарность.

— Это прозвучало как запись результата.

Аэла села напротив. Между ними осталась стена из его бесполезных вещей.

— Теперь о вреде. Вы вмешались без права практики, не зная анатомии вида, свойств жилы и правил Палаты. Если бы Тирр потерял сознание рядом с чашей, отвод жара мог остановить дыхательную железу. Если бы он изменил размер, поддерживающие валики стали бы удавкой для крыла. Вы не знали ни того, ни другого.

— Поэтому чашу поставили вы. И вы запретили менять размер.

— После того как вы уже назвали состояние и потребовали лечения.

— Я потребовал остановить вытяжение. Это было решение о риске, а не окончательный диагноз.

— Для толпы на площади разницы нет. Они услышали: чужак увидел то, чего не увидела Палата.

— А ваши люди действительно не увидели.

— Распорядитель не лекарь. Он применил строку Табели, обязательную для скорого гонца с опущенным крылом после падения.

Аэла указала на стену.

— Табель не сборник суеверий. Триста двенадцать лет назад лечение драконов было привилегией родов. Серебряного могли лечить неделю, медному вправляли сустав у ворот, бескрылого оставляли умирать. Единый порядок прекратил это.

Михаил снова посмотрел на колонны силуэтов.