Андрей Северский – Синдром Ориона (страница 4)

Лисса убрала руку с двери. Теперь шлюз мог открыть только карантинный офицер.

— Стадия? — спросила она.

— Требуется углублённая диагностика. Предварительно: первая ступень, «контур».

Илья снова посмотрел на три светлые точки. Несколько минут назад несуществующие линии провели его сквозь поле обломков и позволили спасти смену. Взамен исчез не факт, не имя и не дата. Исчезла единственная вещь, которую нельзя было восстановить по записи без подмены: чувство, что знакомый голос принадлежал его прошлому.

За прозрачной внешней дверью проплыл спасательный катер с капсулой Яра на захвате. Яр показал через иллюминатор поднятый большой палец.

Двадцать восемь человек были живы.

Илья приложил палец к экрану поверх трёх белых отметин и впервые подумал не о том, умрёт ли от синдрома.

Он подумал, сколько раз ему ещё позволят спасти кого-нибудь такой ценой — прежде чем спасать будет уже некому.

Глава 2. Карантинный долг

Карантинный модуль пристыковался через сорок три минуты, но ещё два часа никто не открывал шлюз.

За это время Илья успел дать три показания, отказался от успокоительного и обнаружил, что память умеет причинять боль даже отсутствием. Стоило ему перестать отвечать на вопросы, как внутри возникала задача: вспомнить голос Аси. Он перебирал сцены одну за другой, будто проверял повреждённую линию. Кухня. Больничная палата. Первый день после рождения Наи. Везде сохранялись слова, жесты, выражение лица. Звук подменялся его собственным внутренним голосом.

Когда наружная дверь наконец разошлась, за ней не оказалось людей в тяжёлых скафандрах. В шлюз вошла женщина в сером герметичном костюме без знаков флота. На воротнике светилась эмблема Института Контуров: три незамкнутые дуги вокруг чёрной точки.

Она поставила на пол узкий контейнер и не представилась.

— Вы принимали нейростимуляторы за последние семьдесят два часа?

— Нет.

— Теряли сознание?

— Нет.

— Наблюдали цветовые или звуковые соответствия движущимся объектам до аварии?

— Если вы спрашиваете, видел ли я траектории раньше, то нет.

— Я спрашиваю именно то, что произнесла.

Она говорила негромко, с усталой точностью человека, которому приходится защищать вопросы от чужих ответов. Лицо у неё было узкое, волосы обрезаны почти до кожи. На правой перчатке — следы прозрачного герметика, нанесённого вручную.

Илья отметил, что костюм старше контейнера лет на десять, но проверен лучше большинства флотских. Не чиновник.

— Тогда нет, — сказал он. — Ни цветов, ни звуков.

— Движение ощущалось как зрительный образ?

— Не глазами. Я закрывал один — ничего не менялось. На стекле шлема записи нет.

— Вы могли ошибиться?

— Один раз ошибся. Перерезал соседнюю жилу.

Женщина впервые посмотрела не на терминал, а прямо на него.

— Это полезный ответ.

— Я старался быть больным с хорошей документацией.

— Доктор Мара Эйт. Институт Контуров. С этой минуты я отвечаю за медицинскую часть вашего карантина.

— А за немедицинскую?

— Командир Ким Орсо, карантинный флот. Он не спешит знакомиться с людьми, которых может понадобиться оставить на станции.

Лисса за прозрачной перегородкой резко подняла голову. Мара даже не повернулась к ней.

— Это угроза? — спросил Илья.

— Граница полномочий. Угроза звучала бы иначе.

Она открыла контейнер. Внутри лежали ампулы, одноразовые сенсорные нити и чёрный обруч нейросканера. Илья видел похожие приборы на ежегодной комиссии, только этот был снабжён собственной изоляцией и двумя независимыми накопителями.

— Мне нужно ваше согласие на диагностический протокол, — сказала Мара. — Пробы крови и ликвора, картирование автобиографических связей, стресс-тест без физической нагрузки. От каждого пункта можно отказаться отдельно.

— Если откажусь от всего?

— Останетесь под карантином по санитарному закону. Я не узнаю, как быстро ухудшается ваше состояние. Флот всё равно возьмёт пробы с костюма и из шлюза.

— Значит, выбор существует только внутри запертой комнаты.

— Да. Я предпочитаю называть плохие выборы плохими.

Илья прочитал форму. В ней не было мелкого текста, передающего образцы Институту навечно, зато было восемь отдельных разрешений и срок хранения каждого материала. Он отключил передачу обезличенных данных подрядчикам, запретил использование репродуктивных клеток — странный пункт, который уже сам по себе говорил о чьём-то прошлом скандале, — и подписал диагностику.

— Связь с дочерью, — сказал он.

— После первого скана.

— До.

— Почему?

— Через пять минут сюда придёт официальный карантинный пакет. Ная умеет читать заголовки быстрее, чем люди успевают объяснить содержание.

Мара взглянула на таймер шлюза.

— Три минуты. Без видеосвязи: мы ещё не знаем, передаёт ли визуальный паттерн диагностические данные, которые Институт считает закрытыми.

— Синдром заразен через изображение?

— Нет доказательств.

— Тогда почему…

— Потому что Институт считает закрытыми даже собственные сомнения.

Она соединила его терминал с изолированным каналом. Ная ответила после первого сигнала.

— Папа, грузовой узел закрыли. В ленте пишут про биологическую аварию. Ты где?

Её голос был таким отчётливым, что Илья на секунду потерял смысл слов. Он слышал знакомую поспешность, лёгкую хрипоту после сна, раздражение, уже превращавшееся в страх. Память о голосе дочери была цела.

— В шлюзе номер девять. Я не ранен. На скафандре нашли аэрозоль, поэтому меня изолировали.

— Какой аэрозоль?

Илья посмотрел на Мару. Та не вмешалась.

— Тот, который связывают с синдромом Ориона. Предварительный тест положительный.

На другом конце стало тихо.

— Покажи глаза.

— Видео пока запрещено.

— Кем?