Андрей Северский – Синдром Ориона (страница 19)

— По меньшей мере один, — согласилась Ная. — Но модуль нёс шестерых.

Илья смотрел на число и чувствовал, как разум пытается выбрать желаемое лицо. Он не позволил.

— Копируем журнал, контейнер оставляем на месте, — сказал он. — Берём только накопитель как носитель данных и обе пустые ампулы для анализа. Жилые секции не открываем.

За дверью в глубину станции что-то ударило один раз. Потом ещё два — с равным интервалом.

Савва поднял фонарь.

— Это не кольцо.

— Возможно, незакреплённый груз.

Удар повторился: семь раз, пауза, семь раз.

Илья ощутил, как холод собирается под кожей. Не контур — ожидание контура, почти такое же опасное.

Он закрыл внутреннюю дверь тамбура и поставил механическую блокировку.

— Наше условие — не входить в жилой сектор. Активация уже прекратила операцию.

— Там может быть человек, — сказал Савва.

— Тогда «Рубеж» придёт с карантинной группой. У нас нет права заражать шестнадцать человек на «Мнеме» ради неизвестного сигнала.

Удары продолжались, пока они возвращались на корабль.

Дея освободила захват. На этот раз лепесток разошёлся чисто. «Мнема» дала короткий импульс, отделилась от шлюза и скользнула вдоль внутренней поверхности, уже совпадая с её вращением. Савва не брал курс к К-17. Сначала он вывел корабль за пределы разорванного кольца и погас относительную скорость.

Меридиан снова стал тёмной дугой.

Мара запечатала медицинские данные и подтвердила предварительный индекс: 88/100 с диапазоном 86–90. Орсо принял координаты и перенаправил «Рубеж» к станции. До прибытия крейсера «Мнема» должна была оставаться вне пятидесятикилометровой зоны.

— Мы потеряли темп, — сказал Савва.

— Мы получили доказательство направления, — ответил Илья. — И не нарушили условие после активации.

— Кроме маленькой посадки на развалину.

— Посадку нам назначила развалина.

Дея фыркнула и впервые после сближения отпустила аварийную рукоять.

Илья открыл журнал. Он знал, что в первый школьный день Ная носила красную ленту. Знал, что Ася сфотографировала их у шлюза. Эти сведения лежали рядом и не складывались в прожитое утро.

Он не стал открывать фотографию.

Вместо этого дописал результат: Материально подтверждено: посадочный модуль «Пилигрима» прибыл на Меридиан после официального исчезновения; шесть человек вошли, пятеро продолжили путь к внешнему сектору К-17, один отбыл позже. Личности не установлены. Сигнал за внутренней дверью передан карантинной группе. Следующее решение принимается после повторного картирования и анализа накопителя.

Ная прочитала запись.

— Так точно, — сказала она.

Это не вернуло утраченное утро. Но впервые после активации Илья ясно почувствовал разницу между памятью, которую нельзя потребовать обратно, и выбором, который всё ещё принадлежал ему.

За кормой Меридиан продолжал вращаться вокруг центра, которого у него не было.

Чужая карта боли

Повторное картирование началось через два часа после отхода от Меридиана.

Мара запретила Илье смотреть на найденный накопитель до конца теста. На экране рубки появлялись предметы и места, никак не связанные с рейсом: чашка Аси, учебный шлюз Наи, коридор первой вахты, ладонь Лады со шрамом у большого пальца. Илья называл факт, ощущение и степень уверенности отдельно.

Первый школьный день Наи оставался белым провалом. Он знал, что событие было, но не мог честно сказать «я помню» ни об одной его минуте.

— Восемьдесят восемь, — подвела итог Мара. — Диапазон сузился: восемьдесят семь — восемьдесят девять. Новых разрывов после посадки нет.

— Значит, можно открыть накопитель? — спросил Савва.

— Вам — можно. Илье — после двадцати минут отдыха.

— За двадцать минут данные не состарятся, — сказал Илья.

Он ушёл в маленькую каюту, которую Савва называл гостевой, хотя половину койки занимали запасные фильтры. Ная оставалась на связи, но не заполняла тишину. Илья был благодарен ей именно за это.

— Я не открыл фотографию, — сказал он.

— Я вижу журнал доступа.

— Ты следишь?

— Проверяю соблюдение решения. Это разные вещи, если доступ симметричный.

Илья мог увидеть и её обращения к журналу. Ная не читала медицинские ответы, только отметку о закрытом архиве.

— Ты была рада идти в школу? — спросил он и сразу понял ошибку.

— Это просьба рассказать.

— Да. Отзываю.

— Когда картирование закончится и ты решишь, зачем тебе этот рассказ, спросишь снова. Я могу согласиться или нет.

На этом разговор закончился. Память не вернулась, зато граница между ними осталась целой.

Накопитель Меридиана содержал три слоя. Первый — журнал шлюза, уже скопированный в тамбуре. Второй — служебная карта разрушенного кольца. Третий был скрыт под заголовком диагностики опорных подшипников и занимал в сорок раз больше места, чем мог породить любой подшипник.

— Лада любила такие тайники? — спросил Савва.

— Она любила, чтобы тайник выглядел скучнее содержимого, — ответил Илья. — Но это ещё не доказывает авторство.

Дея пустила файл в изолированную среду. Вместо текста появилась последовательность координат, разорванная показаниями медицинских датчиков. Пульс, проводимость кожи, мышечное напряжение, температура. Потом снова координаты.

— Телеметрия костюма, — сказала Мара.

— Шести костюмов, — возразила Ная. — Частоты дыхания накладываются.

Она разделила график по фазам. На экране возникли шесть линий. Одна оборвалась на Меридиане. Пять продолжились к К-17, постепенно теряя различия.

— Они синхронизировались? — спросил Савва.

— Не полностью, — сказала Мара. — Реакции на стимулы приходят с разницей в сотни миллисекунд. Но чем ближе к К-17, тем меньше задержка.

Илья смотрел на координаты между импульсами сердца. Это была плохая карта: точки прыгали, расстояния не сходились, один и тот же поворот требовал противоположной тяги.

Контур под кожей отозвался холодом.

— Закройте визуализацию, — сказала Мара.

Дея погасила экран. Холод ушёл.

— Файл рассчитан на носителя, — сказал Илья.

— Или повреждён, — ответила Мара. — Не романтизируйте дефект данных.

Ная предложила перевести координаты в звук, затем в тактильную матрицу, но обе версии сохраняли противоречия. Только когда она совместила навигационные точки с шестью медицинскими потоками, стало видно правило: направление принадлежало не одному наблюдателю. Каждый участник передавал часть вектора, а общий курс возникал из их реакций.

— Это не карта боли, — сказал Савва. — Это карта, нарисованная болью.