Андрей Северский – Синдром Ориона (страница 11)

— Узнаю семейный метод.

На секунду она улыбнулась. Потом вывела на общий экран пустой документ.

— Я создам независимый журнал решений. Не воспоминаний. Перед важным действием ты записываешь доступные данные, цену, альтернативы и причину выбора. После — результат и то, что изменилось. Записи подписывают участники, а не только ты.

— Чтобы потом сообщать мне, каким я был?

— Нет. Чтобы будущий ты видел не приказ прошлого, а доказательства. Ты сможешь не согласиться с собой. Но придётся написать почему.

Орсо подошёл ближе к экрану.

— Где будет храниться журнал?

— В трёх местах: личный архив отца, независимое хранилище и ваш карантинный реестр. Ни у одной стороны нет права тихо исправить запись.

— Несовершеннолетняя не может быть держателем медицинского протокола.

— Поэтому держателем буду не я. Архивная палата Свода принимает запечатанные журналы решений с шестнадцати лет автора записи. Я только разработаю схему и буду одним из свидетелей, когда сама участвую.

— Вы готовились, — заметила Мара.

— Пока вы возили его через шлюзы.

Илья читал поля документа.

Что известно. Что предполагается. Кто несёт риск. Кто имеет право остановить действие. Как проверить результат.

Последняя строка была выделена отдельно: Эта запись не является согласием будущего Ильи Ведена.

— Зачем это? — спросил он, хотя понял.

— Чтобы ты не превратил собственный архив в начальника. Если индекс упадёт, старый ты не получит права управлять новым только потому, что помнил больше.

Мара посмотрела на Наю так, как до этого смотрела на результаты сканирования: внимательно, без снисхождения.

— Это лучше протокола Института, — сказала она.

— Протокол Института написан для сохранения полезности носителя, — ответила Ная. — Мой — для сохранения права спорить.

Орсо пролистал документ до конца.

— Флот не подпишет автоматическое право гражданского свидетеля останавливать операцию.

— Тогда не подписывайте. Но если используете решение отца, запись покажет, что вы отказались назвать внешнего остановщика.

— Вы разговариваете так, будто уже ведёте расследование.

— А вы разговариваете так, будто никто не будет расследовать вас.

В операторской стало тихо. Илья поймал себя на желании вмешаться, смягчить её формулировку, защитить от командира. Потом увидел, что Ная смотрит не на него. Она не просила посредника.

Орсо первым отвёл взгляд к документу.

— Для исследовательских процедур остановщиком будет доктор Эйт. Для инженерных операций — назначенный офицер безопасности. Гражданский свидетель получает копию, но не командное полномочие.

— И право публично зафиксировать возражение, — сказала Ная.

— В закрытом реестре.

— С автоматическим раскрытием после снятия карантинного грифа.

— Через пять лет, если гриф не продлён с обоснованием.

— Два года.

— Три.

— Согласна.

Илья перевёл взгляд с дочери на Орсо.

— Вы сейчас заключили соглашение о моей голове, пока я сижу рядом.

— Нет, — сказала Ная. — Мы согласовали только форму. Ты решаешь, пользоваться ли ей.

Он перечитал выделенную строку. Журнал не обещал сохранить его. Не возвращал голос Аси и стены родильного блока. Он оставлял след причин, но не выдавал след за самого человека.

— Пользоваться, — сказал Илья. — Первая запись: решение просмотреть пакет К-17. Известно, что сигнал использовал схему Лады и новые данные. Предполагается, что кто-то из экспедиции мог выжить. Риск — эмоциональная нагрузка и возможная непроизвольная активация.

— Кто имеет право остановить? — спросила Ная.

— Я. Мара — если увидит медицинскую опасность. Орсо — если данные создают угрозу кораблю, но обязан назвать конкретную.

— А я?

Он задумался.

— Ты имеешь право выйти из разговора в любой момент. И запретить использовать сведения о тебе как тестовый материал.

Ная внесла строки.

— Проверка результата?

— Мы должны получить основание либо для поисковой операции, либо для обоснованного отказа. Не просто надежду.

Она подписала запись как свидетель. Мара добавила медицинские границы. Орсо после короткой паузы поставил отметку карантинного штаба.

Только тогда открылся вводный пакет «Пилигрима».

Вместо видео на экране появились ряды чисел. Координаты, задержки сигнала, ошибки ориентации, температура передатчика. Илья почувствовал облегчение: цифры не требовали узнать сестру по лицу.

— Последний официальный пакет, — сказала Мара. — Через шесть часов связь исчезла.

Траектория «Пилигрима» шла вдоль мёртвого кольца Меридиана. У К-17 корабль изменил курс на три десятых градуса, хотя в журнале не было команды. Затем передал спектр аэрозоля и перешёл на аварийное сжатие.

— Покажите позднюю поправку, — попросил Илья.

Орсо открыл второй файл.

Сигнал был коротким: карта гравитационных неоднородностей и безопасный проход между двумя обломками. Обломки действительно появились спустя сорок один день после прекращения поиска. Автоматический буфер не мог знать их положение заранее.

Илья наложил пакеты друг на друга. Схема сжатия совпадала, но в позднем сигнале отсутствовала контрольная сумма судового передатчика.

— Это не «Пилигрим».

— Мы знаем, — сказал Орсо.

— Тогда почему вы назвали это схемой экспедиции?

— Потому что словарь кодирования принадлежал ей.

Илья увеличил интервалы между блоками. Каждая седьмая посылка запаздывала на одинаковую долю секунды. Не ошибка связи — намеренный пустой такт.

Лада ненавидела пустые такты. В детстве, играя с ним в шифры, она оставляла паузу вместо слова, которое нельзя было произнести при взрослых. Значение зависело от позиции.

Он уже хотел сказать об этом, но остановился. Воспоминание могло быть настоящим, а могло искать форму под желаемый ответ.

— Запишите гипотезу, — сказал он. — Пустой седьмой такт может быть маркером намеренного сообщения. Нужна проверка по старым журналам Лады. Без её личного архива вывод недействителен.